Игорь Родин - Совесть палача

И его звериная жажда жизни одновременно заводила меня новым злым азартом и злила до остервенения. При возможности, я бы убил его в тот момент дважды. Ведь я даже не удивился, когда после выстрела в лицо он ещё дышал. Это насекомое прятало свои жизненно важные органы где-то в совершенно неожиданных местах своего хитинового туловища. И разгадать можно было только методом проб и ошибок. Всадив в него как можно большее количество пуль. Размолотить это существо в кашу.

И самым приятным в этом чудовищном действе оказалось новое, доселе не испытанное чувство полного отсутствия сожаления и трусливого страха возмездия за творимое. Наверное, так и становятся убеждёнными убийцами или маньяками. Испытывают извращённое удовольствие от отнятия чужой жизни. Поняв это, я почувствовал, как тёплая приятная волна тут же спешно схлынула и растеклась где-то внутри, пропав и оставив меня. Нельзя увлекаться тёмной стороной силы. Ведь смерть — это тоже своего рода наркотик. На него можно подсесть. И втянуться. А потом потерять голову сначала в переносном, а потом и в прямом смысле. Вот он, мой наркотик, мой опиум! Ведь я больше не чувствую боли и страха! А по сути, это лекарство. Ведь и героин использовали в своё время, как обезболивающее. Да и любые анестетики различной силы действия в основе своей — «наркота». А у меня «дрянь» эфемерная, незримая, виртуальная. Никакой наркоконтроль и близко ко мне не подберётся. Мой непростой организм выкристаллизовал, наконец, нужное вещество. Путём многих проб и ошибок, лишений и раздумий. Путём помощи извне. Но тут все средства хороши. Теперь я волен целиком владеть и распоряжаться собой, теперь я полновластный хозяин своего положения. Я в силах делать выбор и прокладывать свою дорогу сам.

И, чёрт возьми, как же это всё-таки приятно!

И только какая-то смутная тревога, даже не тревога, а тень, отголосок, эхо тревоги замельтешило на краю сознания. Юркими холодными ящерками прошмыгнули во вспыхивающих разрядами тока извилинах мысли-воспоминания. Умирающая на руках белая крыса. Крест на могиле среди старого кладбища. Крест на куполе церкви и тонкий отзвук малинового звона, возвещавшего о почти потерянной благодати. И просвистела над всем этим печальным благолепием рыжая ведьма на венике, сплетённом из скрытых угроз, недомолвок, упрёков и тайных корыстных надежд, походя запорошив пространство бриллиантовым порошком грусти и печали.

Я оглянулся на стену лабиринта и вздрогнул.

Оттуда выпал кирпич и в открывшейся прорехе был виден вскинувший гривастую башку старый мой лев, который открыл один жёлтый удивлённо-рассерженный глаз. «Не буди»! И я тихонько приподнял этот предательский обломок и аккуратно и почти бесшумно вставил обратно. Сейчас не время для сентиментальностей и рефлексий. Сейчас мне нужен цемент воли и уверенности. Размягчаться и плыть тестом я буду после. Когда выйду на пенсию. А теперь — не время для соплей.

У КПП, уже привычно, не вызвав удивления и не став неожиданностью, меня поджидал дежурный смены. Я сам догадался, что случилось, и не ошибся в предположении. Я уже чувствовал его на расстоянии. Его желания, его мысли, его намерения. Я чувствовал моего жемчужного скорпиона, венец коллекции, хитро замахнувшегося на меня жалом со спины и ждущего удобного случая. Теперь он решил, что случай настал.

— Вас опять хочет видеть этот Кузнецов, — с миной, будто у него зуб болел, сообщил дежурный.

Я просто кивнул, проходя мимо. Пусть подождёт. Мне ещё заканчивать бумажную волокиту с казнью богомола. Скорпион, хоть и жемчужный, но такой же артефакт, как и остальные. Подождёт, не развалится. Его посыл я уловил, в свою очередь, понимая, что раз он решился вновь пооткровенничать, долго капризничая и ломаясь, томя меня неизвестностью ожидания, то ему этот разговор гораздо нужнее и важнее. На этом и будем строить нашу финальную партию. Ту, где будут расставлены все точки и устранены все недомолвки, развенчаны все тайны и раскрыты все секреты. Разговор начистоту. Сублимация истины. Постижение правды. Шах и мат.

Апокалипсис.

Откровение от Кузнеца. А за ним — понимание и очищение. Катарсис. Живительное пламя преображения, где порхнут росчерками ускользающей молнии два мотылька. Только я выскочу по краю бровки, а Кузнецову судьба сгореть. Потому что письмо из совета уже лежит у меня в сейфе и день его казни назначен. Потому что рука моя тверда, как никогда, потому что лабиринт достроен, осталось лишь мазнуть последним мастерком раствора по досадной бреши в стене, за которой спит мой лев. И я готов ко всему этому, как никогда раньше.