Игорь Родин - Совесть палача

Воробьёв скучал, рассматривая портрет президента, как будто увидел там вдруг работу Брюллова с множеством фигур и тонко переданной экспрессией. Зайцев копался в своём телефоне. Я же оформлял надоевшие бумаги. Потом лязгнул дверью сейфа, вынул пистолет, початую коробку с патронами, и принялся снаряжать оружие. Все теперь следили за моими пальцами, вытаскивающими поочерёдно тонкие тельца смертельных латунных цилиндриков, которые я потом ловко прятал в гнёздах барабана. Шприц со смертельной инъекцией свинца готов. Я по привычке крутанул его на пальце и по-ковбойски загнал дулом в кобуру.

— Пора, товарищи офицеры! — двинулся я к выходу из кабинета.

Они подались вслед за мной. Сегодня никто не переговаривался, не делился новостями и не шутил нервно и вымучено. Немота пала на всю мою команду. Возможно, именно я задавал ей тон, но мне было не до разговоров. Я носил в себе лабиринт, который почти достроен. Не хватает пары кирпичей и финальной отделки «шубой» из цемента сакрального знания, которое собирался открыть мне в новой беседе мой жемчужный скорпион. Он охотился на меня, а я за его тайной. Здесь не было выраженной жертвы, оба мы были хищниками и оба охотниками. Просто цели были разные. И финал предрешён. Скорпион не сможет получить меня, пока не раскроется в своём секрете, а выпустив его на волю, уже не успеет схватить меня. Получив необходимое, я тут же уклонюсь от последующей бессмысленной борьбы за обладание мной. Надеюсь, не принимать целиком его сторону, какой бы она не была убедительной, у меня достанет выдержки и рассудительности.

А потом я стану неуязвим и недосягаем, как корабль, провалившийся за линию горизонта против солнца.

— Бондаренко Николай Антонович, тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения, статьи: сто семнадцатая и сто вторая, пункты: «е» и «и». Ваше прошение о помиловании отклонено. Предписано оставить в силе прежний приговор в виде высшей меры социальной защиты — расстрела. Собирайтесь, вас переводят в другой блок. Перед этим необходимо пройти санитарную обработку, — на автомате говорил я, глядя в светящиеся голубым светом удивительные глаза маньяка.

Он сидел, ухватившись побелевшими суставами за край койки, и таранил меня лучами своих голубых глаз. Даже не моргал. Только нервный тик дёргал угол рта, заставляя его невольно криво улыбаться. Когда я закончил читать постановление, он продолжал сиднем сидеть в той же позе, будто ждал продолжения.

— Пошевеливайтесь, Бондаренко, — скучая, поторопил я его.

— А? — очнулся от ступора богомол. — Да, да…

И судорожно принялся кидать в рюкзачок свои пожитки. Встал посередине камеры, внимательно огляделся в поисках забытого. Странный человек. Понимает, чует спинным мозгом, что не пригодятся ему более те нехитрые вещички, а боится оставить что-то здесь. Или просто время тянет. А может, человеческая привычка, да ещё вытеснение страшной мысли о скором конце. Просто не может такого быть со мной, а вещи надо захватить все, что были, ведь так трудно раздобыть что-то простое, но необходимое в таком месте, как тюрьма. В общем, я терпеливо ждал, а он всё суетился, пока не застыл столбом, поняв, что собрал абсолютно всё.

— На выход.

Он побрёл мимо меня, в коридор, где его уже ловко принял контролёр, сунув рожей в стену и посоветовав держать свои ручки за спиной. Молчащая команда зорко следила за маньяком, помня про красную полосу на его личном деле. «Склонен к побегу и насилию». Тем более, когда он идёт мыться в последний душ своей никчёмной жизни. Может и психануть от испуга и досадной бессильной злости. Но он повёл себя воспитанно, лишь крикнув моему скорпиону, скрывающемуся за другой дверью:

— На всякий случай, прощайте, коллеги!!

Ответом ему была мёртвая тишина.

До душевой добрались тоже без происшествий, и контролёр отворил ворота в потусторонний мир, где путёвку туда заверяю я. Свинцовой печатью. Она привычно сверкнула своей глянцево-резиновой чернотой, в лучах мертвой лампы дневного света. Мне всегда не нравились лампы дневного света своим отрешённым белёсым спектром и трескучим гудением дросселя. Гадостное место, дрянное освещение, мерзкая работа. И тянуть резину на этом мрачном резиновом эшафоте желания не было. Разве что если мой клиент сам проявит инициативу, догадавшись о том, что обратно он не пройдёт своими ногами по ступеням нашего маленького инфернального тартара. Ведь он уже сообразил, что мыться тут ему не водой.