Игорь Родин - Совесть палача

— Заходи, — лаконично продолжил я свой ритуал.

Он вдруг повернулся, и теперь глаза его потухли и свернулись в серые испуганные шарики с провалами зрачков. «Сидорок» прижал к груди, будто надеясь им прикрыться от смерти. Мы вчетвером, с каменными лицами поедали его глазами, напряжённо ожидая любой нелепой выходки. Только эта ипостась богомола не умела гневаться и активно сопротивляться. Поэтому он дрожащим голоском выдал лишь скороговорку:

— Это что? Это всё? Это конец? Меня сейчас убьют? Расстреляют? Это больно?

— Не бойся, — ласково, но фальшиво прогудел Мантик. — Ничего страшного не случится. Это я тебе заявляю, как врач.

— Так что же? Вот так вот и всё? Вот так это и будет? Просто убьёте меня?

— Заключённый Бондаренко, перестаньте закатывать истерику, — спокойно сказал я. — Никто вас пока не убивает. Проходите внутрь.

— И что? Просто мыться? Зачем?

— Положено, — отрезал Манин и, шагнув вперёд, взял его за плечи, развернул и подтолкнул в душевую, попутно ухватив и отобрав его рюкзачок с вещами.

Бондаренко задрал голову, осматривая лейку, руки развёл чуть в стороны, растопырив пальцы. Всем видом он демонстрировал недоумение и полное непонимание происходящего с ним действа. А я вытащил «Наган» и всё же не удержался, лениво и с плохо скрытой издёвкой спросил:

— Есть какие-то пожелания?

Бондаренко замер. Как будто на плеере кадр остановили. Потом ожил, медленно развернулся на пятках. Весь его вид продолжал источать полную покорность и кротость, но я успел заметить косвенные признаки его метаморфозы. Улыбка перестала быть нервной и перекошенной, она явственно выровнялась и стала ехидной и безумной. И медленно начал разгораться голубой холодный свет в глубине его серых мутных «прожекторов». А ещё дёргаться и дрожать он вдруг резко перестал, словно выключил в себе эту опцию. Богомол приготовился к атаке.

— Да! У меня есть последнее желание! — каркнул он, резанув по ушам.

— Я слушаю, — накрыл я пистолет ладонью.

— Мне бы хотелось… — он мечтательно закатил почти набравшие цвет глаза, — мне бы хотелось… Я хочу забрать кого-то с собой!!!

И резко выкинул руки-клешни, подавшись всем своим нескладным, но стремительным тельцем ко мне. Я успел лишь рефлекторно поднять локти, обороняясь. Его проворные шаловливые руки замолотили по мне, и кулак резко и точно попал в моё левое надглазие. Туда, где кончается бровь. Высек ослепительную искру и заставил отшатнуться. Я двинул наугад рукояткой пистолета, целя ему в лицо, но не попал.

Через мгновение мимо меня пронёсся богатырский ветер и смёл маньяка, как метлой. Это бросились вперёд Костик и Серёга. Под сдавленные, возмущённые вскрики и ватно-смачные удары кулаков Бондаренко тотчас же отлетел и шваркнулся спиной о «гусак». А потом увесистые колотушки Мантика повергли его в нокдаун. Богомол свалился на резину, уже брызгая кровью из разбитого носа и губ. А Костик с остервенением добавил ему под рёбра острым носком ботинка. Я же уже успел собраться и вскинул руки, зажав пистолет обоими. И целился в извивающегося маньяка, охающего и сопящего, плюющего на пол тягучими нитками слюны и крови. Манин и Воробьёв, увидев ствол в моих руках, проворно отскочили в разные стороны, стараясь прижаться плотнее в неподатливую резину стен.

Богомол поднял вдруг разбитое лицо и осветил пространство эшафота голубыми столбами света своих отвратительных ледяных глаз. А потом коротко зарычал и совершил бросок. Прямо из той позы, в которой находился. Снизу вверх. Как насекомое. Теперь это была саранча.

Только саранча не быстрее пули. И моя серия выстрелов быстро ему это доказала. Душевая мигом наполнилась серо-сизым пороховым дымом, став теперь больше похожей на газовую камеру. Пули одна за другой втыкались в Бондаренко, гася его порыв, отталкивая короткими злыми тычками назад. Обратно в резину пола.

В ключицу. В правую грудь. В солнечное сплетение. В левую грудь. В пах.

И он обессилено отпрянул, беспомощно завалился на спину, тихонько воя от боли. Теперь он напоминал неуклюжего издыхающего таракана, задиравшего попеременно и бессмысленно лапы вверх. Пальцы его скрючило судорогой муки, рот кривило в маске смертельной обиды. Глаза быстро тухли.

Но он не умирал.

Я шагнул, стерев кровь со своей брови и посмотрев на ладонь. Потом вернул её на рукоять, обняв вторую, с пальцем на спусковом крючке. И начал тщательно ловить на мушку его лоб. А он видел меня, видел чёрный страшный живой зрачок дула, и извивался, стараясь увернуться. Он хотел жить. Даже в таком положении, даже страдая от невыносимой боли. Даже на самом краешке пропасти. Смерть тщетно скребла когтями, соскальзывая на дикой смазке его бессмысленной, животной жажды жизни. И я всё никак не мог поймать подходящий момент. А потом неожиданно пистолет гаркнул выстрелом и плюнул коротким огоньком.