Игорь Родин - Совесть палача

— Извините, — хрипло прокашлявшись, начал он. — Вы ведь Панфилов? Начальник колонии?

— Здравствуйте, — осторожно вступил я в разговор. — А вы-то кто будете?

— Извините, — опять замешкался мужичок. — Я буду Бородин Павел Петрович, отец Даши Бородиной…

— И что?

— Это та самая девочка, которую убил Илья Дубинин…

— А! Вот оно что! Понял. И чего же вы от меня хотите?

— Я слышал, — занервничал, начиная покрываться бисеринками пота, то ли от жары, то ли от волнения Бородин, — ему отменили смертную казнь?

— Хм, — мне уже начинал не нравиться такой поворот. — И откуда же у вас, интересно, такие сведения?

— Муж моей сестры работает у вас в колонии. Он и рассказал по секрету…

— Вы понимаете, что сейчас сильно навредили своему болтливому родственнику? Теперь он запросто может лишиться работы?

— Почему?! — испугался Павел Петрович.

— Потому, уважаемый, что это конфиденциальная информация, и ваш родственник подписывал соответствующие протоколы о неразглашении. И теперь я могу его запросто наказать его по всей строгости закона!

— Как же так?!! — Бородин быстро стушевался, сбился в панику и запричитал: — Ой, простите! Я не думал! Я просто сам не свой после смерти… Ну, вы понимаете… Не наказывайте его! Он не хотел ничего плохого, он просто мне решил помочь. Я ж ночей не спал, извёлся весь…

— В чём собственно дело?! — это уже начало меня утомлять.

Вечер растерял всю свою прелесть и краски потускнели. Бородин стал озираться, приводя в порядок сложный поток мыслей, непривычный для его простой головы. Я тоже огляделся, потом подхватил его за локоть и предложил:

— Идёмте, прогуляемся. По дороге поговорим.

Он подчинился. Теперь его занимали сразу две вещи, проблема с убийцей и опасность, нависшая над шурином. Мне эти безобидные проделки родственников, конечно, до лампочки, но он-то этого не знает. Пусть подумает на будущее, прежде чем языком мести. Эти пострадавшие вечно какие-то неисправимо потерянные в своём горе. Думают, теперь весь мир должен скорбеть вместе с ними и всячески содействовать и помогать. И ведь натура у меня такая, можно было бы его сразу завернуть, но интерес и доля сочувствия не позволили мне тут же проститься с назойливым папашей изнасилованной и убитой «малолетки». Вот он, значит, какой, непутёвый отец, дочь которого рано решила, что поняла жизнь, и связалась с таким мутным уродом, как Дубинин. Интересно, чего он от меня-то хочет?

— Я хотел узнать, это правда? — проблеял дрожащим голосом папаша.

— Что изменили меру наказания? Правда.

— И как же так? Он ведь получил расстрел? Почему изменили-то?!

— Павел Петрович, — терпеливо начал я. — Дело в том, что этот вопрос решается в комиссии при Верховном совете, в столице, а не в кабинете моей колонии. Это решение принимаю не я, а компетентные люди, которые основательно взвешивают все «за» и «против», а потом выносят решение коллегиально. Понимаете?

— Да понимаю я! — вскипел Бородин. — Я другого не понимаю! Как так можно было решить?!

— От меня вы что хотите? Чтобы я проанализировал этот факт, составил компетентное резюме и послал протест в комиссию обратно? Сообщил им, что они разбираются в тонкостях юриспруденции, как свинья в апельсинах и вообще там зажрались и погрязли в коррупции? Так?

— Да я понимаю, что вы не решаете эти вопросы! — взмахнул примирительно ладошками Павел Петрович. — Что делать-то теперь?!

— Можете направить апелляцию в суд, обжаловать решение комиссии сами. Напишите петицию, соберите подписи, отправьте письмо на сайт президента. Да мало ли что! — я глядел на вытягивающееся лицо папаши, и понимал, что он безгранично далёк от этой бумажной войны, потому что привык видеть противника на расстоянии удара и наносить его не пером, а шпагой, вернее, кулаком. — В свою очередь, я вам гарантирую, что гражданин Дубинин содержится у меня под особым наблюдением, на особом режиме. Никакое УДО ему не светит, как бы примерно он себя не вёл. Отсидит по полной. Как говорится, от звонка до звонка. Все пятнадцать лет.

— Я б его, суку, — зашипел, вдруг накаляясь, Бородин и потряс в воздухе кулаками, — своими руками! Тварь!

— Тише, тише, уважаемый! — прервал я поток готового пролиться испепеляющим огнём гнева. — А неформально, между нами, по секрету, я вам вот что скажу. Заключённый Дубинин сейчас поставлен в очень некомфортные условия. Ему есть, чем заняться, помимо написания жалоб и прошений. У него нет времени и денег на адвокатов. Весь его день плотно занят чисткой уборной и исполнением разных мелких поручений сокамерников. Например, он катает вату и поджигает её от лампочки, чтобы коллеги могли комфортно прикуривать сигареты. Или изображает из себя радиоприёмник. Или штопает носки и стирает полотенца. Да мало ли там для него дел? И всё это перманентно сопровождается выпиской ему от благодарных соседей живительных тумаков по почкам и прочему ливеру. Поэтому он начал неожиданно сильно заикаться и терять в весе. А ночью он спит на целебном сквозняке под «шконкой». Так что через год такой диеты он запросто скинет пару десятков килограмм и подхватит лёгкую простуду в виде туберкулёза. А тогда он попадёт в добрые руки нашего Айболита, который непременно займётся его излечением. Успехов, правда, он на этом поприще не снискает, но переведёт закрытую форму в открытую, плюс, обеспечит несколько сопутствующих недугов, вроде псориаза или экземы. Так что через пару лет мы будем иметь здорового коммерсанта с одним лёгким и покрытого струпьями разной степени гнилости. А там недалеко и до переселения в «Место Окончательной Регистрации Граждан» и дальше — на погост. Что и требовалось доказать.