Хайме Манрике - Улица Сервантеса

– Это моя дочь, – пояснила Андреа. – Играет в саду с няней. Когда мы виделись в прошлый раз, она была еще младенцем.

Внезапно меня обдало жаром. Я заерзал на диване.

– Позвольте, я сразу перейду к делу, дон Луис, – сказала Андреа, заметив мое смущение. – Страдания моей бедной матери разбивают мне сердце. У нас нет средств, чтобы заплатить выкуп. Монахи ордена Пресвятой Троицы, которые договариваются об освобождении пленников в этом проклятом городе, сказали, что на обоих братьев у них не хватит денег – хотя за Родриго просят гораздо меньше, чем за Мигеля. Должно быть, вы слышали, что Мигель потерял левую руку в битве при Лепанто. Оставить его в этом логове нехристей значит обречь на верную смерть. Вы были его лучшим другом… – И из глаз Андреа брызнули слезы.

Я не знал, что ответить.

– Его величество дает ссуды нуждающимся вдовам из благородных семейств, – продолжила девушка. – Возможно, дон Луис не слышал, что наша мать происходит из мелкопоместного дворянства. Она может заложить родительский виноградник в доказательство своего намерения вернуть весь долг с процентами. На эти деньги она собирается купить лицензию, которая позволит ей вывозить товары в Алжир. Если все пойдет хорошо, мы сможем выплатить долг за два года.

Вдовство доньи Леоноры стало для меня неожиданностью.

– Соболезную вашей утрате, сеньора Андреа. Я не знал, что ваш отец умер.

Она перекрестилась.

– Хвала небесам, мой отец пребывает в добром здравии. Но мы знаем людей, которые могут подготовить документы, свидетельствующие о его кончине. Я надеюсь, что Господь простит нам эту хитрость, потому что это единственный способ освободить Родриго и Мигеля из земли неверных, где у христианской души нет надежды на спасение.

– Боюсь, я не совсем понимаю, – вставил я. – Как я могу вам помочь в этой ситуации?

– Видите ли, дон Луис, мой отец собирается отправиться в Андалусию и скрываться у родственников в горах так долго, как потребуется. Мы скажем всем, что он погиб, а когда он вернется, объясним, что до нас дошли ложные слухи.

Без сомнения, она вынашивала план довольно долго. И теперь эта опытная соблазнительница собиралась сделать меня соучастником преступления.

– Вы забываете, что я королевский чиновник, – возразил я. – И никогда не сделаю того, что могло бы опорочить мою честь или честь моей семьи – даже с такой благородной целью, как помощь другу.

– Я понимаю, дон Луис. Но вы – наша последняя надежда.

И Андреа, спрятав лицо в ладонях, горько разрыдалась.

Находиться рядом с ней было все равно что играть с гадюкой. Однако мое нездоровое любопытство снова взяло верх. Я продолжал сидеть на диване как приклеенный.

Рыдания завершились чередой коротких всхлипов. Наконец Андреа извлекла из кармана платок и промокнула щеки.

– Моему супругу, дону Диего Обандо, пришлось срочно уехать в Новую Испанию, чтобы заявить о правах на наследство, которое завещал ему умерший родственник. Он отсутствует дольше, чем мы предполагали. Будь он здесь, я бы даже не задумалась о таком отчаянном безрассудстве.

(На следующий день я выяснил, что человек, названный ею своим супругом, на самом деле был женатым мужчиной, который бросил Андреа и уехал в Новый Свет. Впрочем, в качестве компенсации за поруганную честь дон Диего оставил любовнице прекрасный дом со всей меблировкой.)

– Не знаю, как смогу отблагодарить вас за помощь. Но клянусь, что ежедневно буду молиться за вас, дон Луис. Моя признательность будет безгранична, и вы всегда сможете рассчитывать на меня как на самую верную служанку.

Теперь Андреа говорила грудным голосом, который я помнил еще с того раза, когда мы с Мигелем были учениками в «Эстудио де ла Вилья», и она рассказывала мне дикую историю об отце своего ребенка. Каждое слово, слетавшее с ее губ, было частью паутины. Ветер приносил из сада освежающую прохладу, но в ложбинке между ее грудей блестела капелька пота.

Я неожиданно взмок. Голова кружилась, комната плыла перед глазами. Я много месяцев не был наедине с женщиной. Дни, когда Мерседес не брезговала супружеским долгом, остались в прошлом, но воспитание не позволяло мне пользоваться услугами проституток. Неужели Андреа намекала на нечто неприличное? Или это дьявол заставлял меня видеть в ее словах соблазн, которого там на самом деле не было? А может, вся эта сцена лишь еще одно доказательство – как будто мне их не хватало! – распущенности, свойственной всем Сервантесам?