Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Иудеев легко было узнать по черным кипам и белым плащам, выделявшим их на фоне ночной темноты. Не считая плащей, им предписывалось носить только черную одежду. Я в очередной раз благословил своих предков, обратившихся в христианство так давно, что теперь никто не смог бы признать во мне еврея. Христианские рабы могли считать себя счастливцами по сравнению с ними. Уличные кошки ценились дороже, чем рабы-иудеи. Проходившие мимо алжирцы безнаказанно плевали им в лица. Даже пленники мавров и турок стояли выше. Приходя к фонтанам, евреи терпеливо дожидались, пока все желающие не наполнят свои кувшины, – и лишь тогда осмеливались притронуться к воде.

Алжирцы более напоминали турок, чем арабов. Местные мужчины отличались внушительным ростом и физической силой. Они носили куртки без рукавов и просторные штаны – по сути, просто большие куски ткани, которые тесно обхватывали лодыжки, а на талии перевязывались кушаком. Их огромные тюрбаны напоминали церковные купола, а за поясами торчали кривые сабли, кинжалы или пистолеты. Ни одна душа в Алжире не посмела бы перейти им дорогу.

– Правило номер один, – сказал мне Санчо чуть ли не в первый день знакомства, – никогда не перечьте этим поганцам! А лучше живо уносите от них ноги, как от слона, пустившего ветры!

Мне не составляло никакого труда узнать и христианских отступников из любого уголка мира. Эти изменники, напялившие тюрбаны, во всем подражали повадкам своих мавританских и турецких хозяев. Между собой они говорили по-испански, но делали вид, что не разумеют речь христианских пленников. Во всем Алжире для меня не было более отталкивающего зрелища, ибо в моих глазах нет преступления хуже, чем предать свою веру и отвернуться от земляка. Чтобы доказать преданность новым хозяевам и снискать от них похвалу и награду, эти вероотступники без зазрения совести лгали, обвиняя бывших единоверцев в самых невероятных преступлениях.

Я был очарован красотой берберов, чья кожа по белизне спорила со снежными пиками гор, с которых они спустились. На ладонях у них были вытатуированы кресты, и татуировки с ног до головы покрывали тела их женщин, включая даже лица и язык. Берберки зарабатывали на жизнь ткачеством и вязанием или прислуживали во дворцах и домах богатых мавров.

Здесь были также выходцы из России, Португалии, Англии, Шотландии и Ирландии на севере; из Сирии, Египта и Индии на юго-востоке; из Бразилии на западе. Многих из них местные жители усыновили еще детьми – при условии, что те перенесли обрезание, обратились в ислам и практиковали содомский грех, подобно своим покровителям.

На базаре я постоянно слышал испанскую речь – причем не только от своих товарищей по заключению, но и от морисков с мудехарами [7], которые теперь считались гражданами Алжира, или испанских торговцев, имевших лицензию на торговлю в порту. Звуки испанского наречия, журчащие то здесь, то там на улице, представлялись мне настоящими оазисами среди пустыни. На долю секунды родина как будто делалась ближе. Иногда я замедлял шаги рядом с людьми, говорившими по-кастильски, просто чтобы порадовать слух. Никогда еще язык Гарсиласо и Хорхе Манрике не казался мне таким прекрасным. Порой я подходил к этим людям с вопросом, не знают ли они чего о Родриго Сервантесе. Я описывал им его внешность, но никто не мог помочь мне в поисках. Бывало, какой-нибудь хитрец намекал, что готов навести меня на след, но, увы, его туманную память прояснит только золотая монета.

Каждую ночь перед тем, как отдаться тревожным сновидениям, я думал о брате; стоило мне открыть глаза на рассвете, как первая моя мысль была о нем. Увидимся ли мы когда-нибудь? Отыскать Родриго и бежать с ним из Алжира – это было единственным, ради чего стоило жить. Мой возраст приближался к тридцати годам, а я все еще не принес своей семье ничего, кроме горя и позора. Когда я вернусь в Испанию – именно «когда», не «если»! – то явлюсь туда не героем, купающимся в славе и богатстве, а нищим калекой. Единственное, чем я смогу искупить свою вину, – это освободить брата и в добром здравии вернуть его родителям. Я употреблю все силы, но не допущу, чтобы отец с матерью так и ушли в могилу, убежденные, будто оба их сына остаются рабами в земле язычников.

В надежде узнать что-нибудь о Родриго я часами скитался по темным проулкам крепости, обращаясь ко всем, кто походил на испанца или мориска, и останавливаясь у базарных прилавков, где слышалась испанская или итальянская речь. Меня уже не заботила отросшая борода, грязная одежда, собственная вонь или то, что мои отекшие ноги были покрыты волдырями от постоянной ходьбы и часто оставляли цепочку красных капель, когда я на закате переступал порог своей темницы.