Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Мне стоило бы донести на нее за попытку подкупа государственного чиновника. Если я соглашусь, то стану соучастником преступления. Внезапно меня посетила новая мысль. Я помогу Сервантесам получить ссуду, а затем сдам властям вполне живого дона Родриго. Меня не беспокоило, как его накажут. Главное, что его жене и дочери придется несладко. В конце концов, Мигель разрушил мой брак. Он запятнал то, что было для меня священно. И я отплачу ему сполна, позаботившись, чтобы он умер так же, как жил, – рабом на берберийском побережье. « Aeternum vale [6], Мигель, – подумал я. – Больше мы не увидимся. У тебя не будет другой возможности подобраться к моей семье и причинить мне вред».

Я вышел от нее запачканным, чувствуя немедленную потребность отправиться в кафедральный собор и молитвой смыть свой тяжкий грех. Однако, преклонив колени и спрятав лицо в ладонях, я осознал, что не смогу исповедоваться отцу Тимотео в том, что собираюсь сделать с Мигелем и его семьей. Духовник начал бы меня разубеждать, и я в любом случае пал бы в его глазах как добропорядочный христианин. Ясность, с какой гнев обнажил передо мной мою душу, была ужасающей.

Шелест читаемых вокруг молитв отдавался у меня в ушах, словно гудение рассерженных пчел. Не обо мне ли они молятся? Гул нарастал; мне хотелось броситься вон из собора и бежать, бежать прочь, пока меня не поглотит подступающая темнота. Теперь звучание молитв казалось зловещим – будто стая ворон с хриплыми криками слетелась на сосну, чтобы укрыться в ее ветвях от пронизывающего ветра. Но разве птицы кричат на латыни? Я обернулся, и мигание множества свечей показалось мне отблеском адского пламени. Нет, теперь священник мне не поможет. Ни одному человеческому существу, будь он даже самый преданный слуга Господень, не дано очистить мое исполненное яда сердце. Мне оставалось лишь умолять о прощении самого Небесного Отца – и в качестве епитимьи положить свою жизнь на Его алтарь. Стать монахом, покинуть семью и провести остаток дней в посте и молитвах. Или лучше уйти в пустыню и поселиться отшельником в пещере, где найти меня смогут только дикие звери? Но я понимал, что моя плоть слишком слаба для таких испытаний. Я не знал, что такое голодать или мучиться от холода, спать на голой земле или в темноте под открытым небом. Неужели сам Господь заговорил со мной? Или меня снова искушает дьявол? Разве я заслужил чуда – я, недостойный зваться христианином? «Пока я храню в душе это откровение, у меня есть надежда спастись, – подумал я. – Господь хочет, чтобы я остался в Мадриде и по Его завету трудился в этом городе грешников и отступников. Он призывает меня солдатом в Свое светлое воинство». В эту секунду мою душу наполнил покой. Божья длань коснулась меня, и я познал счастье.

Напоминание о смерти встречает всякого прибывающего в Алжир и провожает покидающего. Торопясь остановить руку будущих историков, уже готовых окунуть перья в чернила лжи, которой сии подлые бумагомаратели любят приукрашивать свои убогие повествования, я хочу самолично поведать о том, что случилось со мной – в то время еще довольно молодым, самоуверенным и презирающим трусость – в этом городе, скупом на милосердие, но щедром на жестокость, в этом земном аду, в порту пиратов и содомитов; и клянусь спасением своей души, что все, описанное мной, будет чистейшей правдой без каких-либо преувеличений.

Рабы, трудившиеся в джардини – садах богачей, покидали банья первыми, уходя с восходом солнца и возвращаясь перед самым закрытием ворот, когда их пересчитывали и запирали в крепости на ночь. Самым невезучим приходилось много часов шагать пешком до фруктовых садов, где они ухаживали за деревьями, овощами и цветами и приглядывали за оросительными каналами. Эти бедняги жили в постоянном страхе перед кочевниками и языческими шайками с юга, которые совершали набеги на сады и похищали работавших там слуг, не особо разбираясь, христиане это, мавры или турки.

Выкупные вроде нас с Санчо были избавлены от тяжелого труда. Однако нам тоже приходилось добывать себе пропитание. Если бы не новый друг, я бы давно погиб с голоду; все, что достигало моего желудка, попадало туда исключительно благодаря изобретательности этого коротышки. Стоило ему учуять еду, ноги его становились быстрыми, словно у лани, взгляд делался соколиным, он обретал нюх волка и свирепость берберского льва. Едва стражи открывали ворота, мы с Санчо принимались петлять по закоулкам спящей крепости. В этот час на улицах можно было встретить лишь ночных бандитов, но они, впрочем, брезговали связываться с рабами. Мы старались первыми успеть к возвращению рыбаков, которые оставляли на пляже отходы своего полуночного промысла. Даже если непогода мешала рыбакам выйти в море накануне вечером, скалистое побережье всегда давало нам возможность прокормиться морскими ежами. Я жадно поглощал мягкие пригоршни их сладкой светло-оранжевой икры, пока живот не прекращал выводить жалобные рулады.