Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Любовь к Господу подвигла меня доказать душевные порывы добрыми делами. По совету отца Тимотео я начал раздавать милостыню, чтобы накормить голодных, стучавшихся в мою дверь, и одеть тех несчастных, которые летом ночевали на грязных улицах Мадрида, а зимой там же замерзали насмерть. Я отпер сундуки, и часть их богатств перекочевала в городские приюты. Также я сделал щедрое пожертвование доминиканским миссионерам, которые отправлялись в Индию и Новый Свет, дабы обратить туземцев в католичество. Все это приносило моей душе крупицы облегчения.

Шло время. Его величество назначил меня мировым судьей в королевском суде – чрезвычайно высокий пост. Диего по-прежнему отставал в росте от сверстников и страдал от детских хворей, но его врожденная мягкость и ласка давали мне ту теплоту и любовь, которых теперь так не хватало в моей жизни. Мы с Мерседес неукоснительно выполняли родительские обязанности, хотя стали друг для друга соседями, случайно поселившимися в одном ледяном дворце. От былой любви не осталось и следа. Я все еще не вполне простил жену, но больше не испытывал к ней ненависти. Я научился благодарить Бога за то хорошее, что все-таки было в моем прошлом, за Его бесконечную мудрость и доброту. И хотя я не стал счастлив, но все же обрел утешение и смирился со своей печальной участью.

Однажды лакей принес конверт из дорогой бумаги и без адреса. Это письмо не походило на почту, приходившую мне по службе. Я замешкался, раздумывая, стоит ли его вскрывать, – но любопытство все-таки победило. Я сломал сургучную печать и извлек лист бумаги, надушенный розовой водой. В письме значилось:

Ваше Превосходительство!

Меня зовут Андреа Сервантес, я старшая сестра Мигеля. Скорее всего, Вы меня не помните. Прошло много лет с тех пор, как мы последний раз виделись в доме моих родителей. Дай Бог, чтобы это письмо нашло Вас и Ваших домочадцев в добром здравии и всяческом благополучии.

Я долго сомневалась, прежде чем начать это послание, зная, дела какой государственной важности постоянно Вас обременяют. Однако Господь дал мне мужество на коленях просить об аудиенции у Вашего превосходительства. Возможно, Вы уже слышали о тяжких обстоятельствах, в которых оказался мой брат в Алжире…

Воспоминания о сестре Мигеля вызывали у меня глубокую неприязнь, однако я в тот же день, хотя и после долгой борьбы с самим собой, решил ее навестить. Дом, в котором жила Андреа, располагался недалеко от монастыря Дескальсас-Реалес, на улочке такой узкой, что там не мог проехать экипаж. Я высадился и велел кучеру не дожидаться меня. Монастырские колокола уже пробили четыре раза. Я намеревался нанести короткий визит и засветло вернуться домой пешком.

Нездоровое любопытство всегда было одним из моих самых губительных пороков. Я знал, что лучше не будить спящего льва; что озлобленные скорпионы с ядовитыми жалами выползают из-под камней именно тогда, когда ты принимаешься ворошить прах прошлого. И все же я не мог удержаться от искушения услышать из уст сеньориты Сервантес подробности жалкой жизни, которую ее брат теперь влачил в алжирском рабстве. Я уже стоял перед ее дверью, держась за железное кольцо, когда дверь внезапно отворилась, и задыхающаяся Андреа поприветствовала меня скороговоркой:

– Дон Луис, прошу простить меня за беспорядок, я не ждала вас так скоро. – Она указала на второй этаж. – Я как раз выглянула из окна и увидела, что вы идете. Не знаю, как благодарить ваше превосходительство. Верно, Господь услышал мои молитвы. Прошу вас, проходите. – И Андреа посторонилась, пропуская меня в дом.

На ней было черное домашнее платье, открывавшее шею и руки. Тонкие пальцы тревожно приглаживали смоляные волосы. Несомненно, Андреа повзрослела с момента нашей последней встречи, но годы только добавили ей зрелой прелести. Мерцающие ониксы ее глаз живо воскресили в моей памяти лицо Мигеля – смеющиеся андалусские глаза, характерная примета всех Сервантесов.

Андреа провела меня по лестнице в гостиную, отделанную в мавританском стиле. Указав на низкий диван, она предложила мне бокал хереса.

– Благодарю, не стоит, – сказал я. – Я совсем ненадолго. Меня ждет жена.

Андреа понимающе кивнула и присела рядом на большую пурпурную подушку. Теперь я разглядел и черные атласные туфли с красной вышивкой. У нее были крохотные ножки – размером с мою ладонь. Из внутреннего дворика доносился смех девочки и приглушенный голос пожилой женщины.