Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Это было смехотворно. Если бы Мерседес хоть раз пожаловалась мне на скуку в родовом поместье, я бы с удовольствием познакомил ее с миром за стенами дедушкиного дома. И все же, несмотря на жгучую боль, я чувствовал облегчение. Мои подозрения оказались не беспочвенны. Я не был несправедлив к Мерседес, а значит, и не должен просить у нее прощения. Она вовсе не тот чистейший образчик женской добродетели, за который я ее принимал. Мне казалось, что вся моя жизнь, все, что я любил и во что верил, в одно мгновение покрылось грязью. Мне хотелось умереть. Я немедленно вышел бы из комнаты и покончил с собой, если бы не знал, что самоубийство – худшее из преступлений против Господа. «Я буду жить ради Диего. Ради сына, – сказал я себе. – И не успокоюсь, пока Мигель де Сервантес не будет мертв».

Но Мерседес еще не закончила.

– Не думай, будто я не боролась со своими чувствами. – Она с ожесточением встряхнула головой. Рыдание, вырвавшееся из ее груди, больше напоминало вой раненого зверя. Я невольно содрогнулся. – Но страсть была сильнее меня. Я любила Мигеля все эти годы. И буду любить. – Я различил ненависть в ее взгляде и ощутил дурноту, поняв, что эта ненависть обращена на меня. – Я согласилась выйти за тебя, Луис, только потому, что поверила, что Мигель погиб. – Она сделала паузу.

В комнате воцарилась тишина, но у меня в голове звенел безумный невидимый хор. Когда Мерседес снова заговорила, ее голос взлетел к потолку пронзительным крещендо:

– Зачем ты мне лгал? Если бы не это, возможно, я бы со временем смирилась, я полюбила бы тебя, как подобает жене! Но ложь я тебе никогда не прощу. Никогда, никогда!

– Я солгал, потому что любил тебя, – словно со стороны услышал я свое жалкое признание. Я не мог поверить, что моя Мерседес была готова обмануть и унизить меня. – Я солгал, потому что не хотел тебя терять. Не хотел, чтобы тебя опозорил недостойный человек.

Ужасающие слова, которые она произнесла после этого, пронзили мне мозг и сердце.

– Помнишь, тогда, в спальне, Мигель признался мне в любви, а я его выгнала? Мы все разыграли, чтобы у тебя не было повода нас подозревать, и мы смогли бы спокойно видеться. Я знала, что ты прячешься за гобеленом. Боже, какого труда мне стоило не рассмеяться! Поверь, я не хотела причинять тебе боль. Я просто не могла жить без ласк Мигеля.

Она произнесла это «мы» так, словно разрезала меня на тысячу частей и посыпала каждую солью.

– Довольно! – заорал я, вскочил с кресла и бросился прочь из комнаты, чувствуя, что еще несколько слов Мерседес – и я придушу ее. С этого мгновения я никогда не знал того покоя, которым были отмечены мои прежние дни.

Для настоящего испанца нет ничего выше чести. Моя честь, мое имя и моя кровь были едины. Порочное поведение Мерседес опорочило и меня. Человек, повинный в этом, должен был умереть. Запятнав свое имя, жена превратила мою жизнь в посмешище. Я попытался отыскать в ней хоть что-то хорошее. Как случилось, что я так долго в ней ошибался? Если женщина, которую я знал с младых ногтей, оказалась для меня совершенно чужим человеком, во что мне оставалось верить? Если я так заблуждался по поводу ее порочной натуры, каким же слепцом я был прежде? Если я не смог отличить правду от вопиющей лжи, чего я вообще стоил? Не я ли виновен в ее падении? Если Мерседес оказалась вероломной злодейкой, мне тоже было в чем себя упрекнуть. Коль скоро она слеплена из того же теста, что и Мигель, мне и самому не стоило впускать его в ее жизнь.

Моя жена, единственная женщина, которую я любил и продолжал любить несмотря на то, что наш брак нельзя было назвать идеальным; женщина, с которой я нашел рай на земле, мать моего первенца, в одно мгновение превратилась в моего палача. А я-то считал себя счастливцем – в отличие от многих мужчин, вынужденных обносить дома железной оградой, чтобы уберечь чистоту своих супруг! Я больше не мог доверять Мерседес, а без доверия нет настоящей любви. Я верил, что наш брак – священный союз двух душ, двух людей, ставших единой плотью и кровью. И вот моя жена оказалась беспутной, порочной женщиной, а я – посмешищем. Неужели Мерседес, что мнилась мне воплощением ангельской добродетели, в действительности была дьяволом в искусительном обличье?

Любой, кому доводилось встречать эту женщину, поклялся бы, что ее душа – алмаз совершенной чистоты. Однако в глубине алмаза проходила трещина, и заполнявшая ее зловонная грязь обесценивала весь камень. В тот день – и множество последующих – я боролся с преступным желанием задушить Мерседес. Мне хотелось увидеть, как жизнь покидает ее тело, а глаза заволакивает темнота.