Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Не карал ли Господь меня за беспочвенную ревность? За ненависть к Мигелю? Я знал, что ненависть – все равно что оскорбление для Него. Я не мог назваться хорошим христианином. В юности, когда я еще учился в Мадриде, религию мне заменяла поэзия. Разумеется, я был послушным католиком: говел, когда наступало время поста, по воскресеньям ходил к мессе, исповедовался и причащался каждую неделю, соблюдал все церковные праздники. Я делал все, чего от меня ожидали, однако не жил ради Господа – моя душа жаждала земных наград. Ради них я был готов трудиться усерднее, чем ради места на небесах, которое мне и так уготовано за добродетельный образ жизни.

Я начал ходить к мессе каждое утро. Когда же и этого оказалось недостаточно, чтобы унять тревогу в моей душе, я, подобно дедушке Ларе, стал посвящать молитве по нескольку часов в день. Я молился за здоровье Диего, чтобы он поправился и вырос достойным идальго; а еще – чтобы сыну не пришлось расплачиваться за грехи отца.

В честь окончания университета родители подарили мне прекрасный особняк неподалеку от родовой резиденции. Я надеялся, что с переездом в Мадрид жизнь наша изменится к лучшему и столичные развлечения несколько ее оживят. Возможно, хоть приятные хлопоты по обустройству жилища смогут растормошить жену? И действительно, на краткий миг я увидел в глазах кузины былой блеск. Однако прошла пара месяцев, мы обжились на новом месте, и Мерседес окончательно посвятила себя уходу за сыном. Преданная Леонела теперь поселилась у нас в качестве экономки. Она руководила прислугой, расставляла мебель, развешивала портреты наших доблестных предков, следила за работой садовника и составляла меню на каждый день.

Родители использовали свои связи, чтобы устроить меня чиновником в Кастильское налоговое управление. Моя работа заключалась в сборе податей, за счет которых содержался королевский флот и армия и проводились общественные работы. По долгу службы мне приходилось разъезжать по всему королевству, проверяя отчетность государственных сборщиков. Я получал искреннее удовольствие от этих поездок, – они позволили мне познакомиться с самыми отдаленными уголками Испании. Однако, куда бы ни привела меня служба, сердцем я всегда стремился домой, к Диего, который встречал меня улыбками, поцелуями и объятиями. Он не перестал плакать по ночам, но теперь делал это беззвучно и только во сне. Я проводил иные ночи, сидя у его кроватки и наблюдая, как маленькое тело сотрясается в рыданиях. Слезы катились из-под закрытых век так безудержно, что к утру подушка промокала насквозь. Мы приглашали к сыну самых именитых врачей Мадрида; все как один говорили, что он лишь чересчур тщедушен для своих лет, в остальном же вполне здоров. Однажды, когда Диего подрос достаточно, чтобы понимать такие вопросы, я сказал:

– Сынок, где у тебя болит? Покажи мне.

– Мне не больно, папа, а только грустно вот здесь, – мягко ответил он и приложил маленькую ладонь к сердцу.

После этой беседы, которую я предпочел сохранить в тайне, я уверился, что слезы Диего – знак свыше. Возможно, мой сын был одним из Его святых, посланных на землю? Возможно, он пришел в этот мир, чтобы оплакивать грехи человечества? Мои грехи?

У нас с Мерседес не было другого выхода, кроме как признать постоянные слезы Диего просто его особенностью. В наших интересах было не допустить, чтобы об этом стало известно в городе. Что мы будем делать, если нашим сыном заинтересуется Священная канцелярия? Как они истолкуют его плач во сне? Не захочет ли его видеть инквизиция?

Мерседес отдалилась от меня еще сильнее, хотя разлада между нами не было. Теперь даже моим родителям стало очевидно, что я люблю жену больше, чем она меня. Близость, которой мы наслаждались в дни отрочества, исчезла бесследно, и это меня печалило. Я не мог сказать точно, когда именно мы зажили каждый своей жизнью. Случилось ли это после рождения Диего? Или мои невысказанные подозрения еще раньше отдалили нас друг от друга? Теперь Мерседес проводила почти все время с сыном и Леонелой. Я пытался разжечь погасший костер: привозил жене щедрые подарки из поездок, осведомлялся о ее делах во время отлучек. Ответ был неизменен:

– Здоровье Диего требует моей неустанной заботы. Он не похож на остальных детей. У меня нет другой жизни, Луис. Я не хочу другой жизни. Если моему сыну плохо, мне тоже не может быть хорошо.

Мздоимство государственных чиновников достигало такого уровня, что для меня стало делом принципа выполнять свою работу с безукоризненной честностью. Подобное усердие не укрылось от взглядов начальства, и вскоре его величество даровал мне высокий пост при дворе. Теперь мне не нужно было отлучаться из Мадрида – я работал в здании, которое примыкало непосредственно к королевской резиденции.