Хайме Манрике - Улица Сервантеса

– Юный Мигель, благодарите вашу счастливую звезду за встречу со мной. Ради вашего же блага следуйте за моей мыслью с величайшим вниманием. Наименьшее, что я могу сделать в благодарность вашему добросердечному батюшке, – научить вас, как выжить в этой змеиной яме. Я сижу здесь уже четыре года и видел множество несчастных, чьи кости упокоились в этой земле язычников и идолопоклонников. Думаю, не нужно вам напоминать, что ранней пташке достаются лучшие крохи. Завтра, как только ворота откроются с первым призывом к молитве из мечети – тут вы не ошибетесь: он очень похож на звуки, издаваемые человеком, который уже месяц пытается испражниться, и все безуспешно, – так вот, мы сразу же отправимся в порт навстречу рыбакам, которые возвращаются с моря на восходе солнца. Всю рыбу, которая им не годится, они бросают собакам или обратно в море. А если негодной рыбы не находится, на берегу всегда можно отыскать морских ежей. – Санчо скривился. – Конечно, в Испании я бы и не подумал брать в рот подобную гадость, но там у меня никогда не было недостатка в куске хлеба, ломте сыра или луковице. Как говорится, когда нет лошадей, приходится седлать собак. – Он помолчал, а затем добавил: – Вам будет трудно выжить здесь – с такой-то рукой.

Санчо обхватил ладонями голову и внезапно улыбнулся.

– Вы еще пишете стихи? Какая удача! Алжир – лучшее место в мире для поэтов. Эти свирепые мавры уважают только два вида людей: безумцев и стихотворцев. Их религия говорит, что поэты и юродивые благословленны Богом и должны почитаться, как Его уста.

Я невольно задался вопросом, какие еще жемчужины мудрости припас для меня этот толстяк. Санчо поднялся.

– Чтобы ночевать в комнатах, нужно заплатить охранникам. Если нет денег, приходится спать под открытым небом. Увы, у меня всего несколько монет, чтобы заплатить за себя сегодня. Большинство ночей нам придется провести здесь вместе.

Единственным моим имуществом были кандалы на запястьях, которые, впрочем, мне не принадлежали, да лохмотья, прикрывавшие исхудалое тело.

– Подождите здесь, я раздобуду вам второе одеяло. Ночи в это время года холодные.

И Санчо, несмотря на свою мнимую неуклюжесть, с резвостью танцора вскочил на ноги и ловко запетлял в толпе.

В небе у меня над головой мерцала луна. Я сомкнул тяжелые веки и уже почти погрузился в сон, как вдруг его разорвал жуткий стон, рыдающий, точно флейта, – скорбный плач, обращенный не к людям, а к небу. То призывали к молитве, вечернему намазу. Горестный звук, словно невидимый воздушный змей, оторвался от купола минарета и взлетел к иссиня-черному африканскому небу в соцветиях звезд. Последние остатки сил покинули меня вместе с надеждой, что эта сверхъестественная череда неудач – не злой рок, а лишь случайность, минутная усмешка судьбы. Я видел, как моя душа отделяется от тела и летит над темным зеркалом моря, моря без берегов. Так завершился мой первый день в алжирском плену.

Все изменилось, и мы тоже. Трудно поверить, но нежная привязанность, которую я испытывал к Мигелю в дни школьной учебы, превратилась в яростную вражду. Спаситель заповедовал нам прощать обидчиков, но мое сердце, исполненное черной ненависти, все каменело, и я не мог этому противиться. Я не узнавал себя. Зеркало отражало привычные черты, но душа больше не принадлежала верному христианину и идальго, каким я казался окружающим. Из глаз исчез свет. Предательство лучшего друга открыло мне, что ненависть, как и любовь, неподвластна рассудку. Она разрасталась внутри, как отвратительный ненасытный инкуб, коего я не мог изгнать. Теперь я понимал, что ненависть порой долговечнее любви.

Получив первое письмо Мигеля из Рима, я вздохнул с облегчением. Я победил. Правду говорят: с глаз долой – из сердца вон. Теперь Мигель был так далеко, что при всем желании не смог бы помешать моему счастью с Мерседес. Я оставлял без ответа пространные эпистолы, которые он посылал мне во время работы на кардинала. Они изобиловали анекдотами о властительных господах, встреченных Мигелем в Риме, взволнованными отзывами об итальянской поэзии, которую он читал на языке Данте, и восторгами по поводу прекрасных произведений искусства, виденных им в церквях, базиликах и городских домах. Через некоторое время поток писем иссяк. Возможно, Мигель понял, что я не собираюсь на них отвечать.

Прошло два года. Однажды вечером, отужинав с бабушкой и дедушкой, мы с Мерседес вышли прогуляться в сад. Мы в полной тишине брели среди деревьев, пока кузина не присела на каменную скамью в беседке. Я сел рядом. Стоял апрель, воздух был напоен цветочным ароматом. Птицы, пережидавшие в зарослях самые жаркие часы, начали выглядывать из ветвей в поисках насекомых. До нашего слуха донеслись их первые трели. Казалось, Мерседес целиком захватило волшебство этого мига.