Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Хоть я был измучен до крайности, речи чудного толстяка меня позабавили. По крайней мере, они на краткий миг воскресили в памяти былые счастливые времена.

– Батюшка ваш так вами гордился, – продолжил Санчо. – Вы знаете, он читал ваши стихи пациентам! Особенно тот сонет, что получил награду. О, я слышал его сотни раз! Дон Родриго всякий раз завершал свою декламацию словами: «Мой друг, ars longa, vita brevis». Однажды больной с ногой в гангрене, которому так и не стало лучше, несмотря на все усилия вашего батюшки, спросил, что означают эти слова. «Это слова великого Вергилия», – сказал дон Родриго. «А Вергилий был лекарем?» – поинтересовался больной. «Мой дорогой друг, – ответил ему ваш отец, словно ребенку, изумленный, что кто-то может не знать Вергилия (правда, я-то знавал еще одного Вергилия в Эскивиасе, дон Мигель, но сомневаюсь, что ваш батюшка имел в виду его, поскольку тот Вергилий был мясником), – мой дорогой друг, это единственные слова, которые мы должны помнить. Жизнь коротка, а путь искусства долог . Вергилий был поэтом – врачевателем человеческих душ». Тогда пациент закричал: «И вы в это верите, доктор? Верите, что жизнь коротка? Моя нога не будет гнить здесь ни одной лишней минуты!» Сказав это, он скувырнулся с койки и почти выполз из лазарета вашего батюшки.

И Санчо захлопал себя по животу, чтобы унять хохот. Я тоже засмеялся. Впервые за долгое, долгое время я слышал звук собственного смеха.

Закончив с воспоминаниями, Санчо сказал:

– Боюсь показаться бестактным, мой юный сеньор, но что случилось с вашей рукой? Только умоляю вас, рассказывайте со всеми отступами и запятыми. Я обожаю обстоятельные истории.

Не желая воскрешать болезненные моменты прошлого, я ограничился кратким рассказом о своем ранении при Лепанто. Но и тогда Санчо не оставил меня в покое.

– Что вы знаете о банья?

– А что я должен знать?

– Ну, вы же догадываетесь, что это не баня, верно? Хотя некоторым из здешних заключенных действительно не мешало бы помыться. Нет, эта тюрьма не похожа на испанские. Турецкие псы позволяют нам выходить куда вздумается, при единственном условии – к первому вечернему набату мы должны быть во дворе, так как потом они запирают двери. Но не думайте, что они добросердечны. Просто мы должны сами добывать себе пищу и одежду. Мы счастливцы. Эти болваны верят, что наши семьи уже везут сюда выкуп золотом. Вот почему мы еще не сломали себе хребет, чиня дороги, таская мраморные глыбы для языческих капищ, строя мечети и гробницы для мавров или – что хуже всего – орудуя веслами на одном из их дьявольских кораблей. Просто они думают, что у наших семей есть деньги. Удалось ли дону Родриго поправить дела с момента нашей последней встречи? Его светлость что-то говорил о богатой родне.

Я рассказал о письме дона Хуана.

– Какая жалость, что письмо нашего доблестного принца навлекло на вас такую неудачу! Что же до меня, дорогой друг, то я не богаче, чем в тот день, когда вынырнул из утробы моей добродетельной матери. Но если бы я попал на галеры или другую непосильную работу, то погиб бы еще в первый день, а потому предпочел назваться выходцем из богатой галисийской семьи. Благодарение Господу, что все годы на службе у его сиятельства графа Ордоньеса я только и делал, что выносил ночные горшки моего господина да прислуживал за столом. У меня руки как у принца. – И он протянул мне ладони, которые по сравнению с его грубым обликом действительно были безупречны. – Эти руки много лет носили перчатки. Когда тупоголовые турки принялись их изучать, один из этих неверных даже заявил, что они гладкие, точно слоновая кость. Но я видел, что он сомневается, и забормотал: « Adversus solem. Amantes sunt. Donec ut est in lectus consequat consequat. Vivamus a tellus» [3]. – И Санчо зашелся в хохоте. – Конечно, такой ученый идальго, как вы, сразу понял бы, что я говорю тарабарщину. Это были все слова, которые я запомнил от хозяина за годы службы.

Санчо снова принялся лупить себя по животу, и я тоже громко расхохотался. Скорбь так долго была моей спутницей, что, кажется, в последний раз я смеялся так же искренне еще до Лепанто.

– А теперь послушайте меня, мой юный и достопочтенный сеньор. Постарайтесь оставаться здоровым, потому что тот, кто здоров, может надеяться, а тот, кто имеет надежду, имеет все. Хотя в иные дни свобода кажется мне дальше, чем земля от неба, я молю Господа ускорить экспедицию дона Хуана в Алжир – и наше освобождение. Я умру оптимистом. Вот так, сеньор.

Мне оставалось только гадать, откуда взялся этот философ.