Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Мигель объявился через пару месяцев после нашей с кузиной беседы в саду. Негодяй остался жив, хотя и не здравствовал. Теперь его письма изобиловали описаниями ужасных ран, полученных в сражении с турками. Складывалось впечатление, что Испания обязана разгромом османского флота исключительно его героизму. В те редкие моменты, когда Мигель оставлял хвастовство, он начинал жаловаться на слишком медленное выздоровление в итальянских госпиталях и бесполезную теперь левую руку. Я испытал приступ неуместного веселья, узнав, что Мигель стал калекой – хотя и ненавидел себя за то, что радуюсь страданиям человека, которого когда-то безоглядно любил. Я понимал, что это грех, что вести себя так – пусть даже по отношению к врагу – недостойно христианина, но моя ненависть была сильнее веры.

Также Мигель просил меня ходатайствовать перед властями и вельможами королевского двора, чтобы ускорить назначение пособия ему как ветерану войны. Я сжег эти письма.

Praemonitus praemunitus [4], как всегда говорил мой отец. Зачем полагаться на волю случая? Конечно, это казалось невероятным, но что, если Мигель решит вернуться в Испанию? Я знал, что колесо Фортуны порой совершает непредсказуемые повороты. Так ли уж беспочвен мой страх? В любом случае Мигель больше не сможет угрожать моему счастью с Мерседес. Пришла пора решительных действий.

Мы с кузиной обвенчались в Толедо. Церемония была скромной – присутствовали только члены семьи. Хотя этот день должен был стать счастливейшим в моей жизни, его омрачали воспоминания о том, после какого события Мерседес изменила свое решение. Ждала ли она возвращения Мигеля?

Несмотря на ревность, я не мог желать более красивой, утонченной и ласковой супруги. Гармония, в которой началась наша семейная жизнь, служила залогом, что мы будем счастливы в браке точно так же, как мои родители. Что до Мигеля, Мерседес теперь была моей женой. Даже вернись соперник в Кастилию, он уже ничего не смог бы поделать.

Кузина решила остаться в Толедо, пока я не закончу образование. Вскоре после свадьбы она понесла. Еще ни одна новость не наполняла меня таким ликованием. Я надеялся, что этот ребенок явится первым в череде нашего многочисленного потомства, если на то будет воля Господа. Хотя кузина всегда отличалась крепким здоровьем, беременность с самого начала протекала с осложнениями. Диего родился семимесячным, и кровопотери при родах были таковы, что следующие сорок восемь часов докторам пришлось биться за жизнь матери.

Радость отцовства несколько утихла, когда стало очевидно нездоровье Диего. Он часто отвергал молоко кормилиц, которых мы приглашали в дом, а груди Мерседес, увы, могли исторгнуть лишь несколько мутных капель. Казалось, ребенок почти не рос. В возрасте одного года Диего был таким хрупким, что я боялся переломать ему ребра, беря на руки. Кожа сына могла поспорить в бледности с лилией – словно кровь в его венах не текла вовсе. Порой он безо всякой причины плакал целыми часами, если не днями – причем в его крике слышалось не обычное недовольство новорожденных, а будто бы скорбь из-за какой-то невыразимой утраты. Где бы я ни находился, как бы далеко ни старался сбежать от его плача, он преследовал меня повсюду. Даже когда я находился в Алькале, стоило мне вознести вечерние молитвы и задуть свечу, как детские крики отдавались в ушах с такой отчетливостью, словно колыбель стояла в темноте рядом с моей кроватью.

Болезненность Диего стала нашей главной заботой, и Мерседес превратилась в тень сына. Ее забота граничила с помешательством: она первая пробовала все, что он собирался съесть, и тщательно следила, чтобы он не ступал на пол босыми ногами; не выходил на солнце в самые жаркие часы; не дай бог, не попал под дождь; не коснулся вечерней росы; не общался ни с кем, кто только что перенес простуду или выздоравливал от лихорадки или любого другого недуга; по ночам был укутан в самые теплые меха, а после купания сидел у камина с чашкой горячего шоколада, пока совершенно не высохнет.

Диего с покорностью принимал чрезмерную опеку матери. Забота о сыне настолько поглотила ее, что она перестала следить за собой. Несмотря на это, материнство наделило Мерседес такой зрелостью и мягкостью, что она стала для меня милее прежнего. Никогда прежде я не желал ее с такой страстью – и никогда больше она не была так прекрасна, как после рождения Диего. Однако жена словно не видела меня. Я стал для нее еще одним домочадцем, с которым она делила крышу над головой. Теперь, пренебрегая супружеским долгом, Мерседес проводила все ночи рядом с кроваткой Диего.