Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Калитка у подножия касбы вела прямиком на берег, где рыбаки швартовали лодки и выгружали улов. С обеих сторон ворот можно было видеть трупы посаженных на кол рабов, которые прогневили Гасан-пашу, пытаясь пересечь Средиземное море на барках или баланселах из больших, связанных попарно тыкв. Эти отчаянные беглецы становились между плывущих выдолбленных тыкв и растягивали халат, подстилку или любой другой кусок ткани, который при чудесном стечении обстоятельств мог бы превратиться в парус. Самые счастливые тонули. Оставшихся в живых сперва пытали, а затем бросали на растерзание африканским стервятникам, и те выклевывали глаза у еще живых бедолаг. Зловоние, источаемое гниющей плотью, смешивалось с тлетворными миазмами города, пропитанного смрадом отхожих мест. Эти тошнотворные флюиды ослабевали лишь в редкие часы, когда из Сахары задувал сильный ветер.

Покуда рыбаки приближались к берегу, я на краткий миг застывал у кромки прибоя, вглядываясь в темное море. Горечь моей неволи усиливалась от мысли, что именно эти прекрасные воды – Средиземное море древнегреческих героев – пролегли между мной и утраченной свободой, между моей оставшейся в Испании семьей и логовом убийц, откуда я твердо решил бежать, чего бы мне это ни стоило.

Стоило лодкам ткнуться в песок мокрыми носами, как мы с Санчо бросались к ним с яростью голодных гончих, стараясь ухватить выброшенную рыбу еще в воздухе – до того, как нас опередят прожорливые чайки. Рыбаки приветствовали нас издевательскими криками: «Бегите, христианские псы, шевелите ногами, если хотите жрать!» Голод оказывался сильнее стыда. Приправленные насмешками рыбные отбросы все же были королевским угощением по сравнению с морскими ежами, чье тощее мясо в иные дни составляло весь наш скудный рацион.

– Скорей, Мигель! Этих морских тварей надо есть, пока они не набили животы, – поторапливал меня Санчо, ожесточенно двигая челюстями и то и дело выплевывая острые косточки.

Утолив первый голод, мы принимались собирать всяческих моллюсков и раков, годных в пищу христианам. Санчо наловчился одним ударом камня убивать крабов, которые довольно высоко ценились на местном рынке. Затем он заворачивал добычу в тряпку, специально захваченную для этих целей из острога, и мы отправлялись торговать.

Рынок был сердцем города. Меня завораживал роскошный, словно сошедший со страниц восточных легенд базар, где люди предлагали, покупали и продавали товары со всего света. Тут были мехи с испанскими и итальянскими винами; пшеница, манная крупа и рис с приправой карри; мука и свиное сало; турецкий горох и оливковое масло; свежая и соленая рыба; яйца всех размеров и расцветок – страусиные цвета слоновой кости, величиной с человеческую голову, и крапчатые перепелиные чуть больше ногтя; овощи, инжир, свежий и моченный в сиропе; копченый африканский мед; миндаль и апельсины; виноград и засахаренные финики. Рядом продавалась глиняная посуда, духи, всевозможные благовония, шерсть, драгоценные камни, слоновьи бивни, шкуры львов и леопардов, а также поразительно яркие ткани, сверкавшие в горячих лучах полуденного солнца.

Если удача нам улыбалась, мы выручали за свой жалкий товар двадцать акче. Столько стоило провести одну ночь в крепостной каморке – на полу, вповалку с другими рабами. Но это был единственный способ защититься от пронизывающих осенних ветров.

Первые дни в касбе Санчо служил моим Вергилием.

– Смотрите, Мигель, – говорил он, указывая на плоские крыши. – Эти люди, должно быть, наполовину кошки. Видите, они сушат белье на крышах? Все потому, что при бедных домах нет дворов. А знаете, почему женщины ходят по ним друг к другу в гости? Мужья не хотят, чтобы на них глазели турки и мавры.

Я научился подглядывать в жилища со старинными мозаичными полами, поражающими взгляд пестротой цветов и причудливостью узоров. Внутри было безукоризненно чисто – в отличие от улиц, на которых громоздились целые горы отбросов. По дому алжирские женщины ходили босиком, драпируясь в длинные полотнища ткани. Прежде чем они успевали скрыться за занавесками, мне удавалось различить блестящие, ничем не покрытые черные волосы, золотые браслеты на руках и лодыжках и нити мерцающих жемчужин. Порой какая-нибудь женщина на мгновение останавливалась, ловя взгляд одного из христианских рабов – и тогда в ее соблазнительных глазах вспыхивали золотистые искры, точно у дикой кошки.

Ни царственный Мадрид, ни Кордова с ее древнейшей историей, ни великолепная Севилья, знаменитая своими сокровищами и чудесами со всех уголков света, ни даже бессмертный, овеянный мифами Рим с прославленными руинами, по которым все еще бродят призраки великих цезарей, не смогут сравниться в моей памяти с Алжиром, давшим пристанище маврам, евреям, туркам – и более чем двадцати тысячам христианских рабов. Я научился издалека узнавать коренных алжирцев: их кожа имела тот же оттенок, что и закатные дюны, отделявшие этот край от остальной Африки.