Ын Хигён - Тайна и ложь

Музыкантом оказалась женщина средних лет. В течение двух дней, пока она под присмотром двух дам, называвшихся ее ученицами, проживала в местной гостинице у подножия моста, мамы или учительницы танцев за руку приводили к ней многих девочек из трех школ начального уровня и женской школы среднего уровня поселка К. Среди них была и Мёнсон, поступившая в том году в среднюю школу. Пока дамы проверяли девочек, другие претендентки ожидали своей очереди на деревянном настиле террасы перед закрытой входной дверью. Когда стало смеркаться, учительница, которая привела Мёнсон, сказала, что для привлечения внимания танец должен начинаться быстро, движения должны быть как можно более открытыми, и уехала. Вызвали последнюю девочку, стоявшую перед Мёнсон, и после этого довольно долго из комнаты не было слышно никаких звуков.

Мёнсон смотрела, как заходит солнце, сидя на крытой террасе, как внезапно из комнаты раздались звуки барабана чангу. Должно быть, начался экзамен. Уже смеркалось, и на двери таинственно проступили мерцающие тени девочки и барабана. Мёнсон невольно поднялась и начала танцевать в ритм звукам. Белая школьная блузка и темно-синяя плиссированная юбка мягко скользили над темным деревянным настилом, как вдруг немного закружились и двинулись в другую сторону. Колыхание длинно вытянутых рук, направление едва уловимого взгляда, переводимого вслед за движением плеча на кисть руки, и слабый свет на профили девочки. Ритм ускорялся, и вслед за ним, как волчок, крутились белые лодыжки Мёнсон. В этом страстном танце две заплетенные косы разлетались и разлетались в разные стороны, сталкиваясь друг с другом в воздухе, и когда ноги Мёнсон коснулись края террасы, готовые соскользнуть вниз, звуки чангу вдруг прекратились. Дверь резко открылась, раздался глухой голос дамы: «Что это за шум?», но в этот момент Мёнсон уже бежала со двора, касаясь земли босыми белыми ногами.

Ёнчжун был единственным, кто получил наслаждение от танца Мёнсон. Он ждал ее в доме старшего дяди, а когда стало смеркаться, пошел искать. Наконец он оказался перед гостиницей К., но войти не решился. А потом, припав к щели в воротах, он замер как вкопанный, не в силах даже вздохнуть. Проводив недоуменным взглядом промелькнувшую мимо него Мёнсон, Ёнчжун лишь спустя некоторое время, когда закрылись двери, смог найти оставленные под террасой туфли девочки. Мёнсон стояла в темноте почти на середине моста, не зная, что делать, и когда он положил ей под ноги туфли, лишь долго молча смотрела на них. Наконец она подняла голову, и когда его глаза встретились с ее большими растерянными глазами, у него нестерпимо заболело горло.

Вечером, когда людские шаги у темного подножия моста слышатся все реже, Ёну увидел издалека, как девочка, держась за плечо мальчика, чуть ниже ее ростом, просовывает ноги в туфли. От вывески гостиницы падал свет, и лица обоих различались смутно, но как бы далеко и темно ни было место, откуда смотрел Ёну, он с одного взгляда узнал мальчика. Тени двух людей, идущих рядом, пересекли мост и исчезли в направлении здания управы городка на стороне нового шоссе. Только после этого Ёну вышел на свет и зашагал к мосту. Из труб бань расстилался белый дым, поднимаясь в темное небо, в чьем-то доме бессильно залаяла собака. В вечернем воздухе едва заметно ощущался запах дыма и рыбы. Камешек, который с силой пнул Ёну, слегка взволновал черную гладь речки К. и утонул.

Порой мысли Мёнсон в какие-то опасные мгновения уносились далеко от нее, и она не обращала внимания на то, что происходит вокруг. Может быть, шаманка по прозвищу Бамбуковая хижина и говорила, что старый дух водяного преследует ее с целью взять к себе, но на самом деле душу Мёнсон бередил не водяной, а мать, которая второй раз вышла замуж и оставила ее.

Прошло немного времени с тех пор, как закончился траур по дедушке, и однажды Мёнсон ушла из дома искать свою мать. В это время поля, с которых собрали урожай, совсем опустели, а небо становилось выше, и для Ёнчжуна это был первый в жизни уход из дома. Когда Чонук нашел их в сарае крестьянской избы, что на расстоянии почти трех часов езды от К., и вел домой, то оступился на бревенчатом мостике и провалился в ручей. Ручей был мелким, но на дне, должно быть, лежали очень острые камни, потому что у него под левым коленом остался шрам величиной с медный грош. Чонук ничего не спросил, поэтому Ёнчжун никому не рассказывал о том, что произошло в эти два дня.