Андре Камински - В будущем году — в Иерусалиме

— Мне очень жаль, господа, но у меня нет пушки на складе.

— Тогда потрудитесь принести униформу. Точнее — две: одну для меня и другую для моего брата-близнеца.

Лео с готовностью улыбнулся и велел дочери пересмотреть весь костюмерный шкаф и принести два мундира:

— Только, пожалуйста, — предупредил отец, — по возможности, совершенно идентичные!

«21 ноября.

Через три дня мне исполнится девятнадцать. Еще год, и я официально стану совершеннолетней. В принципе, я давно уже взрослая, но для людей я долго еще буду оставаться ребенком. Я уже все понимаю, насквозь все вижу. Только меня никто не принимает всерьез. Папа говорит со мной снисходительно. Свысока, с выражением эдакой родительской терпимости на лице, что для меня особенно унизительно. На самом деле, он боготворит меня, но при этом он и в мыслях не допускает, что его дочь — некий автономный остров, целый мир в людском океане.

Сегодня в ателье побывали два мыльных пузыря. Два абсолютных нуля из аристократического дома. Близнецы, единственной забавой которых является то, что их путают. Они гордятся тем, что их трудно отличить друг от друга. Разве это не характеризует их достаточно? Обрести собственное лицо, собственную индивидуальность — разве не в этом состоит смысл существования? Так нет, они находят этот смысл совсем в обратном. Эти забавные парни попытались ухаживать за мной. Это было восхитительно! Папа был в полном смятении от всего этого спектакля. „Ты представляешь себе, какие последствия могли иметь твои шпильки в их адрес? — сокрушался он. — Сами господа Балицкие проявили интерес к твоей скромной особе!“ Простофиля ты наш дорогой! Старый остолоп, который за малость меня почитает. Да один мой мизинец интересней, чем оба эти ничтожества, вместе взятые. Студенты, по-солдафонски щелкающие каблучками, с глубокими отметинами заядлых забияк на носах и губах. Впрочем, только по шрамам этим и можно отличить одного от другого. В остальном они одинаковы, как две печеночные тефтельки. Будущие правоведы — курам на смех! Они говорят в один голос, но их слова — все равно что пустые орехи на сухой ветке.

У моего папы очередные иллюзии: шутка ли, столь высокородные персоны заинтересовались такой малостью, как его дочь! Впрочем, если я в принципе что-то для них собой являю, так это ничтожная песчинка, каких неисчислимое множество вокруг. Некое дифференцированное органическое соединение из различных элементов Периодической системы. Калейдоскоп из всех красок спектра, которые мельтешат перед глазами. Для этих господ я всего лишь волнистый попугайчик, которого поймали и посадили в клетку. Им хочется проникнуть в мой круг, вонзить в меня свое жало, покуда я не упаду бездыханной. Вернее, покуда я не опрокинусь на спину беззащитной. Но они жестоко заблуждаются. Меня они не заполучат никогда, хотя я — всего лишь Розенбах, а они — Балицкие. Папу они впечатлили, потому что принадлежат к третьему по значимости дворянскому роду. Потому что они студенты университета. От слова „университет“ у папы глаза увлажняются от умиления. Он мечтает, чтобы и я стала студенткой. Безразлично, какого факультета. Лишь бы я поднималась на верхние этажи общества. Сам он — жалкий демон, не сумевший подняться ступенькой выше. Они вышвырнули его, как вышвыривают всех евреев. Раньше или позже. На собственной шкуре испытал он, как преходящи все эти титулы, звания, почести и сама честь. „Только знания никто у тебя отнять не может“, — вздыхает он, и потому, дескать, мне следует учиться. Подняться, как можно выше. Папа путает „выше“ и „лучше“. Он клянется, что только добра мне желает. И делает при этом все наоборот. К примеру, сегодня. Эти два существа покидают дом, и он зовет меня в кабину для переодевания. В руках у него вешалка, на ней — два мундира. Он снимает один из них, прикладывает ко мне и произносит с волнением: „Надень это, дитя мое. Я хочу видеть, как к лицу тебе мундир“. Я нахожу это абсолютно нелепым, но стараюсь ответить ему сдержанно, что наряд этот не имеет к университету никакого отношения. Балицкие обряжаются во все это, отправляясь на свои поединки и кутежи. А под бравыми мундирами — они примитивные одноклеточные существа. Но папа настаивает — я должна поступать, как он велит, и я согласилась участвовать в этом дурацком маскараде. Я переоделась и встала перед зеркалом. Жалкое зрелище! Я выглядела, как расфуфыренная обезьяна. Я сгорала от стыда, а папа светился счастьем. Мальва Розенбах при сабле с кисточкой и золотой рукояткой. „Моя дочь будет зачислена в университет! Первая женщина — студентка университета! Они будут поражены, дитя мое! Подойди ко мне, мой ангел. Я должен запечатлеть тебя такой. Именно такой: как корпоранта Габсбургского…“