Екатерина Кармазина - Идеалист

Единственным человеком, кто смог бы помочь мне найти ответы на многие вопросы, была Валерия Викторовна. Но именно с ней я боялся говорить о Братстве больше всего на свете. Я опасался довериться ей, потому что понимал: ее критики Братство не выдержит. Оно превратится в пыль, станет пустым местом, а вместе с Братством будет разоблачена и Марина Мирославовна. В том, что она сама жертва и не понимает, чему служит на самом деле, я верил с трудом. Иначе как объяснить ту скрытую цель, которая стоит за ее лекциями?.. Но я по-прежнему искал этому какое-то объяснение, потому что любил ее. Мое чувство никуда не делось. Как только я вспоминал ее прикосновение, ее близость, ее голос, моя голова шла кругом, а все остальное переставало иметь какое-либо значение. Ну и что, что из обилия материала она вычленяет нужный ей вектор, в конце концов, это не преступление! У каждого есть своя голова на плечах. Допустим, Братство — это тайное общество, орден. Указывать на это с помощью античной философии и лекций — довольно интересный и изысканный ход. А скрытое в них послание разгадывать никто не заставляет. Дело сугубо личное. Можно видеть, а можно и не видеть. На сегодняшний день настоящая тайна — это редкость. И это гораздо интереснее, чем просто жить, просто ходить по улицам и думать, как все, что ничего тайного в этом мире уже не существует.

В моем арсенале имелось целых три выходки вне устава и регламента Братства — записка с признанием на лекции, визит к Марине Мирославовне домой в канун Нового года и приглашение в современный театр, которое она приняла и который посетила вместе с Фортунатэ. Таким образом, посвященных в мои проделки, кроме самой г-жи Марины, было еще двое — Форт и Аня. Аня знала только то, что я ей рассказывал, а о записке и визите под Новый год я умолчал. Форт, соответственно, знал только то, что поведала ему супруга после моего к ним частного визита. Но в любом случае это было то личное, вне Братства, между мной и ею, к чему я так стремился. Это было все, что я успел придумать и осуществить. В сущности, такая малость. А сколько мне понадобилось времени, усилий и энергии!

С Валерией Викторовной все было иначе. На каждое свое движение к ней навстречу, я находил отклик. Она говорила со мной, слушала меня, я мог свободно с ней общаться, мог встретиться или пожаловать в гости. При желании я мог принести ей свои творческие работы, которых у меня, правда, не было. Каждый раз, когда я высказывал ей свои мысли, которых, к счастью, у меня имелось в достатке, она слушала очень внимательно. Я мог прийти к ней не только на лекцию, но и выпить чаю на кафедру, а после проводить домой. Мог пригласить ее на чашку кофе, мог дарить цветы, обмениваться книгами и обсуждать их не только в группе, а лично с ней. Я знал номер ее мобильного телефона и адрес электронной почты. Она всегда отвечала мне. Она была открыта для студентов и для меня. И я понимал, что являюсь для нее уже давно не просто студентом.

Подступиться к Марине Мирославовне было куда сложнее. Первое время мне казалось, что это вообще невозможно. Ей можно было задавать вопросы только на тему лекций, тогда она охотно на них отвечала. Однако любая попытка задать вопрос на отвлеченную тему жестко пресекалась. Она сразу же становилась холодна, тон менялся, а дистанция разрасталась. Подарки она не оставляла себе, а передавала Братству. Любая возможность сближения с нею сводилась к одному: если ты увлечен и восхищен Братством, все в порядке, если же ею, она отстранялась. Удивить ее, расположить к себе, обратить на себя внимание можно было, только пребывая в Братстве и делая что-либо для него. Существовать для нее я мог только в Братстве, вне его меня для нее не существовало. Об этом не говорилось, но именно это она давала мне понять. В тот предновогодний вечер, когда вместо лекции мы отправились в Дом Братства и я оказался в метро на эскалаторе наедине с ней, я попытался заговорить, поинтересовался, что она любит и могу ли я при случае куда-нибудь пригласить ее. Она ответила, что не нуждается в том, чтобы ее развлекали. Я тогда и сам удивился своей смелости, не знаю, как такое вообще вышло. Это было нечто спонтанное, непродуманное. Но я все равно был рад тому, что так поступил. Мне хотелось, чтобы она знала хоть что-нибудь, хоть самую малость обо мне и о моем к ней чувстве. Теперь она знала. Я сделал первый шаг, и это была малая, но победа. А все сложности и переживания — сущие пустяки в сравнении с той радостью, которую мне доставляла каждая секунда рядом с ней.