Борис Дышленко - На цыпочках

Шпацкий вдалеке пил за родину, а у нас еще оставалось полбутылки вина, и хотя у меня самого все расплывалось в глазах, я боялся, как бы Шпацкий что-нибудь не выкинул.

— Ты хороший парень, — внезапно сказал Шпацкий, и я испугался. — Ты хороший парень, — сказал он. — Ты в школе был воображалой: мнил о себе черт знает что, но с тех пор много воды кануло в лету вечности, и ты исправился. А кота твоего найдем, — сказал Шпацкий. — Живого или мертвого! — рявкнул он и хватил по столу кулаком. — Найдем!

Шпацкий встал. Я тоже с трудом поднялся. Шпацкий тепло и дружественно оперся на мое плечо.

— Пойдем, — сказал он и покачнулся.

Мы вышли, и на ступеньках мне пришлось поддержать Шпацкого, чтобы он не упал.

Шпацкий попросил меня проводить его по месту жительства и на мой вопрос, по какому адресу он проживает, опять обозвал меня дураком, но потом объяснил мне, что его постоянным местом жительства является школа, «старая родная школа». Он, правда, тут же разозлился и сказал, что это для меня школа, а для него, как для десантника, это контора, общежитие и дом родной. Потом Шпацкий стал говорить мне о том, как он, лично, и они все любят свою alma mater и полковника Шедова, который им всем как отец, а вообще, зверь, но в лучшем смысле этого слова. Когда мы наконец добрались до нашей бывшей школы, Шпацкий, если и не протрезвел, то, во всяком случае, немного собрался, так что поднялся по ступенькам и вошел в дверь уже твердыми шагами, может быть, и слишком твердыми для трезвого человека, но уж чего там требовать, если это было последнее, что я мог запомнить. Вернее, дальше я тоже кое-что запомнил, но уже совершенно туманно и отрывочно, и не уверен, в той ли последовательности, как оно было на самом деле. Впрочем, не было ничего такого, что мне хотелось бы запомнить: это было какое-то мое непонятное и неприятное состояние, ощущение зыбкости и неровности мостовой, слепые блуждания по знакомым улицам, которые вдруг утратили свою географическую связь и расположились не то параллельно, не то как-то еще, но таким образом, что я никак не мог попасть с одной на другую, и если попадал, то совсем неожиданно, и каждый раз удивлялся, читая на углу таблички с привычными названиями. Наконец я забрел в какой-то двор и не помню, там ли мне стало нехорошо или наоборот, я пришел туда как в укромное место, оттого что меня затошнило. Помню какие-то странные провалы, отрывистую и резкую боль в желудке, качающуюся передо мной черноту. Мне казалось, что это никогда не кончится, но я не помню, как оно прекратилось.

Я очнулся от холода, хотя некоторое время еще пытался сжиматься, как бы кутаться, потому что не ожидал от пробуждения ничего хорошего. Я полусидел-полулежал на каких-то влажных от росы бревнах в абсолютно темном дворе, где не светилось ни одно окно и только уличным светом брезжила впереди невысокая арка ворот. Надо мной не было луны, и звезды в черной толще неба казались не звездами, а бесконечными узкими туннелями, наполненными холодным газом. Было ощущение страшной заброшенности и пустоты, меня знобило, и казалось, что мои волосы стоят дыбом, как у дикобраза или ежа.

Я встал и покачнулся. Я понял, что я еще сильнее пьян, чем накануне, только таким опьянением, при котором я все понимаю, — но мне ничего не хотелось понимать. От холода обняв себя руками, я пошел.

Жена спала, отвернувшись к стене и подложив обнаженную руку под голову, и когда я, осторожно прикрыв за собой дверь, пробрался и включил стоявший на рояле ночничок, она не проснулась. Мне показалось, что она так и не вставала, с тех пор как я оставил ее здесь, и я сейчас же умственно ужаснулся этой мысли, но не почувствовал ее. Моя голова едва держалась на слабой шее, и тело было размягченным и развинченным. Я с трудом разделся, забрался под одеяло и, прижавшись щекой к теплому плечу жены, заснул.

Меня разбудил звук закрываемой двери. Я подумал, что это жена, не дождавшись, когда я проснусь, и не желая будить меня и, очевидно, обидевшись на меня за мое вчерашнее недостойное поведение, ушла, чтобы не разговаривать со мной. По совести говоря, я даже обрадовался этому, потому что ничего хорошего от разговора с женой произойти не могло.

«Который час?» — подумал я и, открыв глаза, убедился в том, что действительно нахожусь в комнате один. Часы в простенке между окнами показывали половину одиннадцатого. Я встал и, чувствуя непривычную легкость во всем теле, в то время как голова, наоборот, была очень тяжелой, так что я покачнулся и чуть не упал, подошел к окну и некоторое время бессмысленно смотрел на улицу, как будто пытаясь что-то сообразить, но даже не знал, что именно, и не сразу мне пришло в голову, что я припоминаю события вчерашнего дня. Тогда я стал их припоминать, но это мне тоже удавалось не целиком, а частями и не в том порядке, в каком они происходили. Я надел брюки, вышел в ванную, умылся и побрился там. Одевшись окончательно, я вышел из комнаты, а затем, пройдя по коридору, и из квартиры. Я решительно ничего не соображал.