Борис Дышленко - На цыпочках

Шпацкий, по-видимому чем-то довольный, подошел к столу.

— Ты пересядь туда, — сказал он и показал на другой стул, — я здесь сяду. Десантники никогда не сидят спиной к дверям, — сказал он.

Я хотел спросить его, почему это, но воздержался, сообразив, что, может быть, это одна из военных тайн, а спрашивать о военных тайнах бестактно, да и опять можно нарваться на какое-нибудь замечание, но Шпацкий сам дополнительно объяснил мне эту мысль:

— Понимаешь, нужно всегда видеть, что происходит, чтобы вовремя реагировать, а то как раз подстрелят, как муху.

— А что, разве будут стрелять? — спросил я исключительно из уважения, потому что отлично знал, что в городе, а тем более по десантникам, конечно же, никто не будет стрелять.

— Чудак ты! — усмехнулся Шпацкий. — Кто же это будет стрелять в городе? Когда-нибудь — понимаешь? — когда-нибудь могут подстрелить. В соответствующей ситуации. Просто это должно войти в привычку. Вот это — сидение лицом и несидение спиной... В привычку, понимаешь? Как вежливость: тебе — «спасибо», а ты — «пожалуйста».

Шпацкий откинулся на стуле, вытащил из кармана какую-то палочку и нажал кнопку на ней. Оттуда выскочило лезвие ножа, и я испугался, но Шпацкий, по счастью, не заметил моего испуга, а то он стал бы смеяться надо мной. Он ловко состругал с горлышка пластиковую пробку и вытащил ее остаток. Ловко налил полные стаканы, взял один, и в его серо-зеленых глазах засветилось одобрение и интерес.

— Ну что? Выпьем за наше детство, а? — сказал Шпацкий, поднимая граненый наполненный красным стакан. — Золотые школьные денечки, а? Ладно, — сказал Шпацкий, — теперь не хуже. Дернем!

Шпацкий выпил свой стакан в несколько длинных глотков, а я отпил один и выдохнул его крепость носом.

— О-о! — сказал я. — Это же крепкое вино — не сухое...

— А ты что — думал, я всякое пойло пить буду? — сказал Шпацкий (он даже не поморщился). — Нет, брат, десантника не проведешь.

Моя жена никогда не пила крепкого вина — она всегда говорила мне, что сухое пить более аристократично, но я не стал говорить об этом Шпацкому. Хоть он и бывший одноклассник, а все-таки...

— Ну ладно, — сказал Шпацкий, — ближе к делу. Я при Понтиле не очень хотел, а сейчас, в интимной обстановке, можно.

— Что можно? — спросил я.

— Ну это... можешь рассказывать мне про своего кота. Только смотри, правду, как на исповеди.

— А что рассказать? — спросил я. — Что тебя интересует?

— Ну расскажи про него: что, как, какой масти, породы, сколько лет, — нужно же мне знать, кого я ищу?

— A-а! Кот бухарский, — сказал я, — пушистый, черного цвета, а мордочка, грудь и лапки — беленькие. Это тебя интересует?

— Ну вот, — поощрительно сказал Шпацкий, — уже что-то: есть о чем говорить. Валяй дальше.

— А что еще?

— Содержал ты его в соответствии?

— То есть... я не пойму: как это «в соответствии»?

— Ну какие-нибудь отличия, знаки, медали...

— A-а... это нет, — сказал я, — этого не было. А какие медали?

— Ну золотая, — сказал Шпацкий.

— Нет, — сказал я.

— А серебряная?

— Нет, тоже нет. Никаких медалей у него не было. Он у меня был простой кот, хоть и бухарский.

— Странно, — сказал Шпацкий, — странно. Никаких медалей? Ни одной?

— Ты думаешь, что награжденного кота скорей могут похитить, чем обычного?

— Дурак ты, — сказал Шпацкий.

Я уже привык к его нетактичности и не стал отвечать. Я, чтобы не отвечать, взял свой стакан и стал понемногу пить вино, постепенно привыкая к его приторно-сладкому и одновременно горькому вкусу — оно еще отдавало неприятным резким запахом в нос.

— Ну а диплом у него был? — спросил Шпацкий.

— Как же! Диплом был, — ответил я, — даже есть. Он у меня с собой. Тебе показать?

— Давай-ка, — Шпацкий лениво протянул руку через стол.

Я вынул из кармана яркую коленкоровую книжку и подал ему. Шпацкий внимательно осмотрел диплом, взял из стаканчика чистую салфетку и записал номер, а диплом вернул мне.

— Жетон был? — спросил он после этого.

— Жетон? Да, жетон был.

— Ну так что ж ты говоришь? — сказал Шпацкий. — Я ж тебя спрашивал про знаки...

— A-а, извини, — сказал я, — я не понял.

— Это меняет дело, — сказал Шпацкий, — кое-что проясняется.

— Что проясняется? — с надеждой спросил я.

— Не твое дело. Это для меня проясняется, для тебя ничего не проясняется.

Шпацкий снова налил вина.

— Ну а теперь, — сказал он, — как на исповеди: пробовал сам искать кота?

— Да, я пробовал, — сказал я. — Я и сначала пробовал, еще до того, как обратиться в десант; а сегодня еще попробовал, но только все безрезультатно: так и не нашел кота.