Борис Дышленко - На цыпочках

— Даже не знаю, — сказал я, — у меня таких случаев не было.

— Будут, — сказал Шпацкий, — потому что ты тюлька и размазня. Ну все-таки, что ты думаешь по этому поводу?

— Не знаю, — сказал я.

— А тебе не приходило в голову спросить себя: «Почему именно меня? Почему не кого-нибудь другого?»

— Почему?

— Во-первых, потому, что ты тюлька, — сказал Шпацкий, — во-вторых, потому, что ты размазня, а в-третьих, ты сам знаешь, почему.

— A-а... нет, не знаю. Почему?

— Не морочь мне голову, — сказал Шпацкий, — и вообще не в этом дело. Главное что? — сказал Шпацкий.

— Что?

— Главное то, — с расстановкой сказал Шпацкий, — что жертва есть соучастник преступления.

Шпацкий выдержал паузу.

— Ты ж понимаешь, — сказал Шпацкий, — что преступник никогда не станет выбирать себе жертву с кондачка — у него глаз наметанный. Преступник выберет на роль жертвы такого субчика, который больше всего для этого подходит. Теперь тебе ясно, в чем состоит виктимология?

— Ясно, — сказал я, — ты очень доходчиво все объяснил. Все ясно.

— Ну раз ясно, — сказал Шпацкий, — тогда выкладывай.

— Что выкладывать? — спросил я.

Шпацкий налился кровью.

— Ты что, уморить меня хочешь?! — взревел он. — Выкладывай то, что тебе неизвестно.

— Но я не знаю! — взмолился я.

— У тебя кот пропал? — крикнул Шпацкий.

— Пропал, — сказал я.

— Так кто жертва? — спросил Шпацкий.

— Кто?

— Как кто! У кого пропал, тот и жертва — не я же! — я терпеть не могу этой швали.

— Значит, я жертва? — неуверенно спросил я.

— Во дает! — сказал Шпацкий. — Ну конечно, ты. А теперь давай смекать, кто при такой ситуации преступник.

— Я просто не представляю, — растерялся я. — Но может быть, нет преступника?

— Как это нет преступника! — воскликнул Шпацкий. — Жертва есть, а преступника нет? Так, что ли?

Я не знал, что возразить.

«Ладно, ему видней», — подумал я и промолчал.

— То-то! — удовлетворенно сказал Шпацкий. — Ну!..

— Что?

— Ничего, дурак! — разозлился Шпацкий. — Почему ты оказался жертвой?

— Хм... — я пожал плечами.

— Я бы таких гадов давил, — сказал Понтила, — чтобы не путались под ногами.

— Правильно, — сказал Шпацкий, — но дело сейчас не в этом.

Понтила вопросительно посмотрел на него.

— Почему он жертва?

Понтила молчал. Я тоже молчал.

— Почему ты жертва? — спросил Шпацкий меня.

Я не знал.

— Дурак! Потому, что у тебя украли кота.

— Не обязательно украли, — напомнил я.

— Какая разница! Кот» пропал, значит, ты жертва.

— Так...

— А теперь подумай: кому он нужен?

— Кто?

— Ну о ком мы говорили?

— Кот?

— Ну!

Я пожал плечами.

— Как ты думаешь? — Шпацкий посмотрел на Понтилу. Тот не ответил.

— Никому, — сказал Шпацкий. — Никому эта падаль не нужна.

— Значит, не воровали? — с надеждой спросил я.

— Почему не воровали? — украли.

— Так почему же?

— Вот и я спрашиваю: почему?

— Но я не знаю, — сказал я.

Понтила вскочил со скамейки.

— А ну говори, ублюдок! — заорал он. — Говори, почему украли кота, а не то я из тебя душу вытряхну!

— Молчать! — рявкнул на него Шпацкий. — Молчать, — уже мягче сказал он. — Он не знает, — примирительно сказал он Понтиле, — действительно не знает. Если б знал — почему, знал бы и — кто. А я знаю — почему, — сказал он. — Сказать тебе?

Я насторожился.

— Кто-то имеет на тебя зуб, — сказал Шпацкий. — Зуб.

— «Зуб»? — повторил я.

— Два-а! — сказал Шпацкий.

— «Два»? — повторил я.

— Ну и кретин! — возмутился Шпацкий. — Кто-то тебя здорово не любит. Понимаешь?

— Ты так думаешь? — испугался я.

— Конечно, — сказал Шпацкий, — кто-то тебя не выносит и решил тебе отомстить. Кто? — спросил он.

— Я не знаю, — сказал я.

— Кто-то, кому ты насолил, — сказал Шпацкий.

— «Насолил»? — спросил я.

— Или каким-нибудь другим способом нагадил.

— Нет, я не солил, — сказал я, — и другим способом тоже никому не гадил.

— Тогда значит, напакостил, — сказал Шпацкий.

— Да нет, — сказал я, — не пакостил.

— А ну признавайся, сволочь, кому нагадил? — взвыл Понтила.

— Да никому я не гадил, — закричал я, — никому я не гадил. Что вы все, в самом деле?

— А почему же тогда «зуб»? — пронзительно спросил Шпацкий.

— «Зуб»?

— Да, «зуб».

— Я не знаю, — сказал я. — Может быть, и «зуб», но я не знаю.

— Он, и правда, может не знать, — сказал Шпацкий, — пожалуй и правда, может не знать, — сказал он Понтиле. — Ведь это такой тип — нагадит и не заметит.