Борис Дышленко - На цыпочках

Я сунул руку в карман пиджака и достал небольшой металлический кружочек. Это был кошачий жетончик с дырочкой для цепочки и глубокой резкой вмятиной с краю, как от удара молотком; пониже дырочки был выбит пятизначный номер какого-то кота и адрес: ул. Солидарности, дом № 62, кв. № 17.

«Солидарности... — подумал я. — Это где-то здесь, недалеко от меня».

Какое-то нехорошее предчувствие подступило, как слабая тошнота. Я встал, положил жетончик в карман.

— Надо идти, — сказал я себе и дворами пошел на Четвертую Стипендиатскую.

Я не пошел во двор, так как там мне было совершенно нечего делать, а вошел в школу с главного подъезда, как мы накануне договаривались со Шпацким. Здесь на выкрашенном защитной краской фасаде, справа от четырехстворчатой парадной двери, теперь висела толстая мраморная доска, на которой золотыми, углубленными внутрь буквами была высечена красивая надпись:

Я постоял немного перед этой надписью, не зная, войти мне или на всякий случай постоять и подождать здесь, пока кто-нибудь выйдет, а там попросить позвать Шпацкого, но, подумав немного, я решил, что уж коль скоро сам Шпацкий назначил мне явиться к нему, то пусть он и решает — штатский я в данном случае или нет; может быть, на случай таких вот приглашений некоторые штатские подвергаются исключению. Решив так, я поднялся по трем знакомым мне со школьной скамьи ступеням и, потянув на себя тяжелую, окованную железом дверь, оказался в свежевыкрашенном длинном коридоре, в котором острый запах пота уже въелся в голубую масляную краску, по-видимому, навсегда. Ярко-желтые вдоль всей стены двери совершенно изменили вид коридора — в детстве как раз коридор был выкрашен защитной краской, школа же снаружи — голубой. В принципе это совершенно не меняло дела, по которому я пришел. Коридор был чист и пуст, как и в годы детства во время урока, но сейчас, очевидно, никаких уроков не было, поскольку и классы назывались теперь не классами, а отделениями.

«Наверное, они спят в этих отделения, — подумал я, — хотя с чего бы это им в данный период времени спать? Да, с чего бы это им спать в такое время дня? Нет, вероятно, эти отделения вообще служат им спальнями, — поправился я, — а в настоящий момент они, конечно, не спят. Сейчас они как-нибудь действуют, — подумал я, — или делают что-нибудь другое — мало ли у десантников дела?»

Впрочем, это меня мало касалось и никак не затрагивало моих интересов, так что я и не стал этим заниматься, а поспешил разыскать Шпацкого. Я заглянул в ближайшее отделение, которое, как я и предполагал, оказалось спальней. Открыв дверь, я увидел направленные на меня огромные подошвы грубых солдатских ботинок и дальше между ними широкое красное лицо с надвинутым на глаза беретом. Солдат лежал, положив раскинутые ноги на невысокую решетчатую спинку кровати, и не то спал, не то просто лежал с закрытыми глазами и мечтал о чем-то своем. Я, чтобы на минуту привлечь к себе его внимание, осторожно покашлял, хотя и был здоров. Солдат приоткрыл свои глаза и тогда оказалось, что он бодрствует.

— Чего тебе? — хмуро спросил десантник, не меняя положения своих тяжелых ног.

— Видите ли, я штатский, — неуверенно начал я, — и не знаю, можно ли мне...

— Ну! — сказал десантник.

— Сержант Шпацкий назначил мне... Вы не могли бы сказать, где его найти?

— Вали по коридору направо, — сказал солдат. — Наверное, торчит в сержантской, бездельник. Там увидишь, — он закрыл глаза.

Я осторожно прикрыл дверь и пошел по коридору, как объяснил мне десантник. Он оказался прав: за ярко-желтой дверью, на которой, как на ящике из-под чего-то, было напечатано через трафарет черными буквами «Сержантская», я увидел Шпацкого. Шпацкий сидел на простом деревянном табурете, опершись локтем о край канцелярского, напоминающего обыкновенный, стола и лениво переругивался с сидевшим у стены на низкой, длинной лавке десантником, которого я однажды видел раньше, и его, насколько я помнил, солдаты называли Понтилой, но была ли это фамилия, имя или просто какой-нибудь псевдоним, я не знал. Сейчас Шпацкий тоже называл его Понтилой, и тот на это не обижался, так что вполне возможно, что это была его фамилия, имя или псевдоним. Я, конечно, постучался, прежде чем войти в сержантскую, и пока не услышал ответ, конечно, не вошел, но Шпацкий еще и после моего появления там некоторое время продолжал свою беседу с Понтилой — видимо, было важно довести ее до конца. Я не застал начала этой беседы и поэтому не понимал ее смысла и направления, только, войдя, услышал, как Шпацкий непонятно о чем спросил у Понтилы: «Тебе?»