Борис Дышленко - На цыпочках

— Нет, — возразил я, пытаясь высвободить свою руку из цепких пальцев старика. — Объясните все-таки, что я такого сделал и куда вы меня ведете. Ведь не закрыт же, в конце концов, был этот подвал... Я объяснил вам, что ищу своего кота, я и в подвале его искал. Что тут такого? — Я подумал, что времени у меня в обрез, что мне уже скоро надо будет идти к Шпацкому, а тут неизвестно, сколько все это протянется.

Но старичок ничего не ответил, только крепче вцепился в мою руку своими пальцами. Шедший рядом приличный человек тоже ничего не ответил и даже не посмотрел в мою сторону, и полуголый, не оглядываясь, продолжал шагать своими черными, скользкими на вид сапогами. Я остановился. Все остальные тоже остановились; старичок потому, что он не мог против моей воли сдвинуть меня с места, так как он был слабее меня; а те двое остановились от неожиданности, причем полуголый остановился шагах в пяти впереди, почти у самой будки, и повернулся, недовольно глядя на нас.

— Я никуда не пойду, — сказал я, почему-то обращаясь к полуголому (может быть, потому, что никто другой на меня по-прежнему не глядел). — Никуда я не пойду, потому что не знаю, куда вы меня ведете. А кроме того, у меня нет времени — у меня назначена встреча. С одним человеком, — добавил я для того, чтобы это выглядело правдоподобнее.

Приличный человек повернул ко мне свое худое лицо. Некоторое время он выразительно смотрел на меня, потом сказал старику:

— Обыщите его.

Я не стал дожидаться, пока старик выполнит его приказание. Я отшвырнул старика, хотя в другой ситуации не стал бы этого делать. Но у меня не было времени придумать что-нибудь другое, да и старик был мне очень неприятен, и я его отшвырнул. Может быть, это и не очень хорошо — отшвыривать старых людей, да к тому же при исполнении ими служебных обязанностей, тем более, что, забравшись в подвал, я, вероятно, нарушил какое-то правило, так как, возможно, старик именно эти подвалы и охранял, сидя в своей будке, но я действовал непроизвольно, не задумываясь над своими действиями, — в общем, так или иначе, но я его отшвырнул. Приличный человек в удивлении отступил назад, а я бросился вперед, но не на него, а на второго, голого в фартуке, который еще ничего не успел сделать. Вернее, я даже не на него бросился, а просто вперед, но он оказался на моем пути.

«Делать нечего, — подумал я, — придется пробиваться. Придется сейчас трахнуть этого голого своим кулаком в живот. Вот этим кулаком я сейчас ударю его в живот, прямо в резиновый фартук, который хлопнет его по жирному, дряблому животу, и это будет, как щелканье бича, который я видел в цирке у дрессировщика, когда тот укрощал этим бичом бенгальских тигров и других опасных и хищных зверей. Вот так же сейчас хлопнет этот оранжевый резиновый фартук по животу этого человека от моего удара, если, конечно, у меня хватит духу нанести такой сильный удар. Надо, чтобы хватило духу, потому что если они меня задержат, то неизвестно, сколько это продлится; а от моей предприимчивости сейчас зависит судьба моего кота. В конце концов, — подумал я, — удар кулака ничто для такого сильного человека, как этот голый: ничего с ним не случится от этого удара — ушибаются люди и сильней, а мне во что бы то ни стало надо убежать».

Очевидно, эти мои рассуждения каким-то образом отразились на моем лице, потому что тот, в фартуке, отскочил. Правда, он сейчас же кинулся за мной, но, видимо, его резиновые сапоги были ему неудобны — он сразу же отстал от меня. Уже во дворе я услышал удаляющиеся трели свистка и какие-то крики, которых я не мог разобрать, да я и не прислушивался. Я что было духу помчался через пустой двор, боясь, как бы кто-нибудь не появился здесь, чтобы принять посильное участие в задержании. Только оказавшись в третьем дворе, я остановился, чтобы немного отдышаться и прислушаться — нет ли за мной погони.

Во дворе никого не было, и в окнах не замечалось никакой жизни, только в одном из них, плохо видимая за стеклом, маячила какая-то фигура, но не понять было — мужская это фигура или дамская. Я присел на лавочку, подобную той, на которой сидели вчера три древние старухи, не ответившие на мой вопрос. Несмотря на мое вчерашнее удивление по поводу их молчания, сейчас мне чудилась какая-то логика в загадочном поведении старух. Может быть, это происходило от сидения на скамейке, но я подумал, что, пожалуй, сейчас я тоже промолчал бы, если бы ко мне кто-нибудь обратился с вопросом о котах. Тем не менее, я никак не оправдывал подозрительности и агрессивности старика: мне казалось, что поведение старух и его поведение — совершенно разные и, может быть, противоположные вещи. И зачем, спрашивается, понадобилось так бдительно охранять пустые подвалы, если не считать двух десятков абсолютно изодранных, измочаленных автомобильных покрышек? Внезапно я почувствовал какой-то странный кисловатый и одновременно металлический запах, однако здесь ничего такого не было. Нет, оказывается, я просто вспомнил этот запах: это был запах подвала, точнее, того места, тупика, который кончался стеной из покрышек; это был странный специфический запах, чем-то знакомый, но я не мог вспомнить, где и когда прежде я нюхал что-либо подобное. Зачем понадобилось охранять этот подвал? Эти покрышки... Кому они нужны! И этот мальчик... он сказал: «Там было много котов». Я улыбнулся — «котов». Что он имел в виду? Но разве добьешься ответа от такого маленького мальчика? Вон он говорит, что не любит их за то, что они «твердые» и «стукают». Какой смешной! А тот кот? Серый... Старухи ничего не сказали мне про него. Вообще, куда подевались все коты?