Борис Дышленко - Людмила

Потом она поднималась по лестнице большого доходного дома начала этого века мимо широких и высоких окон в скандинавском стиле с остатками витражей. И когда она поднималась, в глаза бросились черные чулки на безупречно стройных ногах. Костюм при этом был тот же, светло-серый английского покроя, и тот же берет едва держался на светлых волосах. На лестнице ее снова сфотографировали, и хотя на снимке, сделанном в три четверти сзади, ее лица почти не было видно, это несомненно была та же самая женщина.

Обстановка комнаты была достаточно безликой: голубоватые обои, пара пуфиков, пара глубоких кресел у одной стены, журнальный столик и диван, который потом, уже в третьем кадре был без подушек. Но корешки на книжных полках нарушали общий гостиничный тон. Были еще какие-то картинки на стене, кажется, акварели, но их было трудно рассмотреть. Шторы были раздвинуты, и за окном видна была часть городского пейзажа — всё одни крыши.

Здесь на журнальный столик была поставлена как реквизит зеленоватая бутылка, два бокала, наполненных на одну треть, хрустальная ваза с какими-то фруктами и виноградом.

Мужчина, принимавший здесь женщину (а может быть, это она его принимала) был довольно высокого роста, светлый шатен с достаточно интеллигентным, хотя и несколько жестким лицом и серыми глазами. Он был похож на репортера или на частного детектива, или на киноактера на эту роль.

Они сидели на диване, повернувшись друг к другу, но на таком расстоянии, что между ними мог бы поместиться еще один человек. Они спокойно и, кажется, дружелюбно беседовали, но слова, которые они говорили, остались неизвестны: возможно, что женщина говорила на другом языке, может быть, на французском.

Потом на ней уже не было английского костюма и даже нижней рубашки не оказалось под ним, только узкий черный лифчик сдерживал восходящую над ним грудь, но серый берет по-прежнему был на ней. С бокалом в руке она стояла над лежащим поперек дивана мужчиной и со своей странной улыбкой что-то говорила ему. Ее губы были бледны на покрытом ровным, гладким загаром лице, а щеки слегка втянуты, и это придавало неуловимую, интригующую тонкость ее лицу.

И дальше, когда она держала раскрытую книгу в руке и все с той же непонятной улыбкой, глядя на мужчину и показывая на цветную иллюстрацию или какой-то фотоснимок, вложенный между страниц, опять что-то говорила ему, и на ней оставалась только серая юбка над черными чулками, ее сдвинутый набок серый берет все равно оставался на ней.

Она и дальше не снимала его, когда уже совсем голая, но не демонстрируя себя, а как бы не замечая своей наготы, вернее не придавая ей значения, она стояла перед ним с этой своей улыбкой и снова с бокалом в руке. Вероятно, этот бокал был символом, реквизитом, без которого не возникла бы сексуальная тема. Впрочем, для этого еще оставались черные чулки, хотя на улице были другие, прозрачные, — но может быть, то была не эта женщина? Эта была голой за исключением только черных чулок, длинных и сидевших плотно, без единой морщинки, да серых, замшевых туфель. И это была настоящая хрупкая блондинка, которую можно было бы назвать так, даже если бы она и вовсе не была блондинкой, даже если бы она была темной шатенкой, но это была блондинка и именно хрупкая, такая, которую, казалось, можно легко сломать пополам, с тонкой талией и мягкой, волнистой линией бедер, оттого что здесь, у своего основания ноги чуть выходили за их пределы и плавно сужались к тонкой щиколотке, вниз. На загорелом теле ее груди были белы до голубизны: полные, поразительно отдельные, и как будто отдельные от тела, они чуть-чуть наплывали на живот и как будто были готовы брызнуть через набухшие соски. И светлые волосы были едва заметны на мягкой припухлости между особенно обнаженных от своей белизны, так же голубоватых бедер.

А этот берет, он упал позже, когда, запрокинув голову так, что ее светлые, цвета спелой пшеницы, и длинные волосы едва не касались начищенного, в солнечных бликах паркета, она лежала поперек глубокого кресла, подставляя его поцелуям все свое голое тело, одновременно мягкое и упругое, наполненное тело хрупкой блондинки, все тело, включая белые, уже совсем обнаженные места, даже бедра, даже ноги, обтянутые черными чулками, и недоставало только перчаток, чтобы быть еще более обнаженной, а она улыбалась и что-то говорила ему, но те слова были сказаны на каком-то незнакомом языке, может быть, на шведском.

Он целовал ее так, лежащую поперек кресла, и потом, когда она сидела с бокалом в руке, — ее перекинутую через подлокотник ногу, обтянутую черным чулком, и выше, где чулка уже не было.