Борис Дышленко - Людмила

— Я... — юноша замялся, не знал, как подступиться. Он приподнял со стола один снимок. Это был сильно увеличенный отпечаток: женщина, сжавшая бедра лежащего навзничь мужчины. Только бедра — больше от него ничего не осталось, и вообще, все остальное в кадр не вошло. И лицо. Лицо, на котором выражение сострадания. И это в сочетании.... Нет, не в сочетании, потому что это не может сочетаться — какой-то мучительный диссонанс...

— Я хотел бы вас попросить, — напряженным голосом сказал юноша. — Мне нельзя? Только это лицо. Мне хотелось бы вырезать. Я бы все равно его вырезал. Рано или поздно.

Я потряс головой. Ну конечно, в этом цехе такая духота. Вырезать. Он бы вырезал. Рано или поздно. Я не знал, что мы найдем в этом цехе, но в любом случае мы нашли совершенно другое, то, что могли бы найти и не там, и такое ли уж это совпадение найти в разных местах один и тот же журнал? Или черно-белые репродукции из него. Некоторые снимки были кадрированы и сильно увеличены при печати и на них отчетливо проступил полиграфический растр. Да, журналы такого сорта переснимали и во времена моей юности — ничего удивительного в этом не было. Но юность... Моя юность, Людмила, вот это...

— Довольно странная просьба, — строго заметил начальник.

— Вы думаете? — сказал следователь. Он вздохнул. — Пусть вырежет.

— Ничего странного, — сказал мне следователь, когда мы вышли. — Ничего странного в его просьбе. Это лицо... Странно, что она замешана в этом. Как?

Я не стал говорить ему, что Людмила знакома с Тороповым, но то, что у нее был телефон этого цеха, было действительно странно.

— А не идем ли мы по одному следу? — сказал следователь. — Если похищение связано с этой работой...

— Не знаю, — сказал я, — здесь пока нет продолжения. Стоит, пожалуй, подумать о другом. Все они почему-то так или иначе связаны с Полковым. Торопов, Стешин, Вишняков, Тетерин. Двое сидели с ним вместе, один получал от него наркотик, и в похищении одного он участвовал.

— Думаете, они связаны через него?

— Нет, я не уверен, что через него. В конце концов, трое из них художники, так что они могут быть просто знакомы, но он почему-то был связан с ними.

Следователь придержал перед поворотом.

— Почему с Вишняковым, понятно, — сказал он, — почему с Тетериным, вдвойне понятно, если, конечно, связь продолжалась, но почему с Тороповым? По рассказу его модели, его страхи, если бы они оказались необоснованными, скорее, напоминали бы алкогольный делириум.

— Они, правда, блестяще оправдались.

— Итак, на трех художников мы имеем двух наркоманов, — сказал следователь, — а на трех наркоманов — двух художников.

— И на две версии ни одной теории, — сказал я.

Следователь вздохнул.

— Куда вас отвезти?

— Если есть время, к Людмиле.

Солнце стояло в зените, как всегда в эти дни. По невидимым от света ступеням мы поднялись в башню. Прокофьев уже был там. Отвернувшись, он стоял у окна и смотрел на ярко освещенные простирающиеся до горизонта крыши. Там их край распылялся в горячей белесо-оранжевой дымке. На карте, посредине стола, в красном пятне стояла бутылка вина, розовый блик дрожал на светлой обложке Грина, три бокала отбросили прозрачные, ломкие тени на карту. Людмила положила узкую руку на край стола.

Снова что-то недавно знакомое или забытое показалось мне в фигуре Прокофьева или он за эти годы что-то потерял, или приобрел. Он обернулся, и какое-то выражение его лица — не кивок, не улыбка, — только выражение, вернуло его мне. Что-то особенно мягкое, не свойственное ему, сейчас прошло по его лицу, и мне показалось, что мы прощаемся с ним. Русая прядь соскользнула на лоб, привычным движением головы он вернул ее назад, сделал шаг от окна. И сейчас же нарушилась наша общая тишина: Людмила засмеялась и что-то сказала, приглашая нас садиться; Прокофьев отодвинул стул от стола; я переставил зонтик от стула к стене и сел. Сели все: Людмила напротив меня, Прокофьев слева от Людмилы, от меня — справа. Заговорили все сразу: так, о пустяках, о том, о сем. Людмила протянула мне штопор, и я открыл бутылку вина, разлил ярко засверкавшее красным в тонкие бокалы.

— У нас здесь не оказалось белого вина, — виновато улыбнулась Людмила.

— Нам это известно, — усмехнулся Прокофьев и, взяв стоявший под столом кейс, достал из него такую же бутылку. — У тебя то же самое?

— Нет, — сказал я. — У меня вообще ничего. Не было времени зайти в магазин.

— Ничего, — сказала Людмила. — Конечно, настоящие детективы пьют виски со льдом, — она улыбнулась, — но мы ведь только играем.