Борис Дышленко - Людмила

Вообще, чулки оставались на ней до конца. Это была специфическая принадлежность порнографии. Для дополнительной остроты, когда закрывается то, что вполне могло бы быть обнаженным. И от этого обнаженные места предстают обнаженными вдвойне. Обнаженными, развернутыми, вывернутыми наизнанку.

При свете слепящего, стоящего в зените солнца на этом бесстыдно приготовленном, диване они откровенно и жадно целовали друг друга, так, как будто хотели съесть, проглотить. Эта откровенность была в нарочитой грубости его массирующих женскую плоть пальцах и в развороте ее бедер, когда она щедро, нет, скорее, с той же жадностью, раскрывалась ему навстречу, а он вгрызался в нее. И ее светлые, цвета спелой пшеницы, волосы, разметавшиеся по его бедрам.

И ее извивающееся, изгибающееся тело, такое, которое, кажется, сейчас сломается и безвольно опадет от его неистового напора, и раздавшаяся от собственной тяжести, плывущая под пальцами грудь и взметнувшиеся колени в черных чулках, ногти, вонзившиеся в смуглую, мускулистую спину, сплетенные, входящие каждым изгибом друг в друга тела, широко раскрытый, кричащий, бледный на загорелом лице рот, — все это дальше сменилось нежностью и тишиной.

Эта нежность, исходящая чуть не слезами из-под ее темных ресниц, нежность, от которой замирает сердце и в горле перехватывает дыхание, она была подлинной. В легком соприкосновении тел, в осторожном, почти молитвенном осязании друг друга, в гипнотическом движении пальцев, повторявших контуры тела, — она была неподдельна.

Но кто же третий присутствовал там? Он фиксировал каждое их движение, каждый жест, каждую улыбку и слушал те слова, которые остались мне неизвестны. Это он преследовал ее утром, когда она остановилась на тротуаре, чтобы обернуться и поднять руку к своему серому берету, он несколько раз сфотографировал ее в уличной толпе, и это мне было понятно, — но и здесь его тень лежала на их обнаженных телах, он присутствовал здесь при их любви, страсти, нежности, — он участвовал в этом.

И когда она вознеслась над лежащим навзничь любовником, как будто готовая взлететь, развернув свое сильное и загорелое, рассеченное двумя белыми полосами тело, и на запрокинутом, темном от загара лице ее улыбка была той же самой, что и на первых страницах: тот же поворот головы, тот же ракурс, даже тени от светлых прядей, выбивающихся из-под берета, падали так же, как тогда. Эта улыбка, она сходила с лица и никак не сходила на нет. Но этот третий, он и в тот момент присутствовал здесь — иначе откуда все это взялось?

Жесткая, как стальной лист, страница была перевернута — женщина, хрупкая блондинка, упала мужчине на грудь голой раздавшейся грудью. Светлые пряди, упав на ее лицо, закрыли улыбку, только глаза темнели из-под опущенных ресниц, и под лопатками пересекала спину отчетливо белая полоса. Такой же яркой была белизна ее бедра, и эти полосы, повторяя каждый изгиб, рисовали рельеф обнаженного женского тела. Черный чулок обтягивал ногу так туго, что округлое колено проступало сквозь него лиловым пятном. Вообще дневной свет слишком ярко освещал эту сцену, и детали были видны очень резко: выступающие в этой позе загорелые лопатки женщины, мягкая ложбинка вдоль позвоночника и ямочка у локтя и фиолетовая тень между телами любовников. Лежащий навзничь мужчина откинул за голову руку и так замер.

И честное слово, там было тоже написано SECRET, так же, латинскими буквами, и это было единственное слово, которое я знал, потому что подписи под остальными снимками были на незнакомом мне языке, может быть на шведском или датском. Но там было написано SECRET — это слово шло через всю первую страницу обложки, набранное крупным черным шрифтом по желтой полосе.

Солнце стояло в зените.

Людмила взяла лежавшую на столе пачку, вытащила одну сигарету, взяла спички на столе. Прикурила от невидимого в этом свете пламени, и воздух задрожал перед ее неподвижным лицом. Сидели в тишине. Внезапный звук заставил меня вздрогнуть — это упал стоявший рядом с прокофьевским стулом атташе-кейс. Я смотрел на Людмилу — я ничего не понимал. Потом каменная улыбка появилась на ее лице: каменная, ничего не выражающая улыбка. Людмила вынула сигарету изо рта и медленно воткнула ее в лицо женщины на глянцевой обложке. Как загипнотизированный, я смотрел на струйку дыма, бегущую из коричневого кружка.

Нет, Людмила не делала этого. Внезапно она разрыдалась. Не падала головой на стол, не закрывала лицо руками, просто громко плакала. Сидела прямо и плакала, положив руки на карту. Только теперь я сообразил, что она очень бледна.