Борис Дышленко - Людмила

— Ты придешь? — спросила Людмила.

— Приду, — сказал я, — но может быть, немного задержусь. У меня есть дела, и я не уверен, что к этому времени мне удастся с ними развязаться.

— Приходи, — сказала она. — Это очень важно. Сегодня ты в любом случае все узнаешь. Остальное будет зависеть от тебя. Ну, иди. Прокофьев ждет тебя.

— До вечера, — сказал я.

Она на секунду прильнула ко мне, потом отодвинулась и отвернулась. Я тоже повернулся и вышел в коридор.

На площадке Прокофьева не было. Я захлопнул дверь и спустился по лестнице. Внизу остановился на минуту, чтобы осмотреться. Блондинка в коротенькой, черной юбке двинулась ко мне от ворот. Я повернулся к ней.

— Молодой человек, у вас сигареты не найдется? — спросила она еще шага за три.

Я вынул из кармана пачку.

— О, я думала, у вас «Марлборо», — сказала она, с забавным педантизмом произнося это слово.

Я улыбнулся. Она тоже улыбнулась в ответ, переминаясь на красивых, но уже чуть рыхловатых ногах.

— Я думаю, что если поискать, то у вас где-нибудь и папироска найдется, — ее ресницы стреляли во все стороны.

— Дурь? — спросил я.

— Ну!

— Нет, — сказал я, — этого не держу.

— Ну извини, дружочек, я, вообще-то, знала, что ты не из них. Так спросила, на всякий случай.

Ласково и чуть-чуть покровительственно улыбнулась мне и прошла мимо, в садик.

Я догнал Прокофьева в тупике. Он остановился, чтобы подождать меня. Мы пошли рядом, не разговаривая и не куря. Прокофьев, казалось, глубоко о чем-то задумался.

— Послушай, — неожиданно сказал он. — Ты что, серьезно влип в эту историю?

— Что ты имеешь в виду? — спросил я его.

— Я — об этой хрупкой блондинке. Ты никогда не добьешься от нее откровенности. — Даже если она искренна с тобой, все равно правда не в ее интересах. Я говорил тебе: она может подменить собой ту, другую, но может быть, ты сам хочешь этого?

«Подменила, — подумал я. — Или, может быть, это меня подменили? Тогда, когда я лежал под холодной простыней и ощупывал свои плечи и грудь, и думал, что это больше не я. Или, может быть, позже, тогда, когда я отправил ее вниз по ручью.

Это всё детские мысли, — сказал я себе. — Откуда он взялся, этот журнал? Просто всплыл, как внезапно всплывает в памяти отрывок забытого стихотворения или какой-то полустертый образ или застарелая обида, которая делает невозможным продолжение диалога».

— Похищена женщина, — сказал я, — и я пытаюсь ее найти. Но мы об этом уже говорили.

— Но не та же, в берете, — сказал Прокофьев.

— Какая разница, в чем она там? — сказал я. — Просто ты тогда обмолвился об этой блондинке, и Людмила решила, что это та самая, которую я ищу. Это, действительно, какое-то наваждение, — сказал я. — Тем не менее, она похищена, потому что узнала о других похищениях, по крайней мере об одном. Она интересовалась художниками. Она им позировала, но не просто так, а с какой-то неизвестной мне целью. Зачем-то ей это было нужно. А потом одного из них (из тех, кем она интересовалась и кому она позировала) похитили. То есть она знала про одного, но их могло быть и больше.

— Ну, — сказал Прокофьев.

— Людмила была свидетельницей этого похищения. Киднэпперы не были в этом уверены, но не были уверены и в противном. На всякий случай, они похитили и ее. Мне рассказала это женщина, которая видела похищение. Двое схватили ее, затолкали в машину и увезли. Один из них был неизвестный мне бандит, какой-то гориллоподобный громила, другого, возможно, мы знаем. Это приличного вида светлый шатен в светло-сером костюме.

Прокофьев задумался. Некоторое время шли молча.

— Нет, — сказал Прокофьев, — она тебе не поможет. Она играет свою игру.

— Какую, ты знаешь?

— Пока нет, — сказал Прокофьев, — но думаю, что скоро буду знать. Женщина в голубом берете, — сказал он. — В сером. Какая разница — нужен был шок. Нужно было что-то, что побудило бы ее к выражению сильных чувств, таких, после которых был бы уже невозможен никакой разговор. Иначе, зачем бы ей было вообще заглядывать в этот конверт?

Что-то еще беспокоило меня. Что-то я не мог вспомнить.

«Она говорила о доказательствах, — подумал я. — Она сказала, что они между нами, а потом...»

Прокофьев придержал меня за руку на переходе. Большой, желтый автобус повернул перед нами. На его задней стенке черными буквами было написано:

Я посмотрел ему вслед и вдруг с силой ударил кулаком в свою ладонь.