Борис Дышленко - Людмила

В глубине арки тоже как будто что-то шевельнулось. Я подумал, что здесь, кажется, целая команда. Вернее, не то чтобы подумал, просто оценил ситуацию.

— Вы, наверное, принимаете меня за кого-то другого, — сказал он. — Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Не понимаешь, — сказал я.

Мне все-таки хотелось вытянуть тех, двоих сюда — всегда лучше видеть всю компанию.

— Почему вы обращаетесь ко мне на Ты? — сказал он. — С виду интеллигентный человек...

Я вложил ему отличный прямой в челюсть, так, что он проскреб каблуками сантиметров тридцать по земле, прежде чем упасть. Я бросил два быстрых взгляда налево и направо, а потом опять на него. Он уже поднимался с земли, и в тот момент, когда он бросился на меня, из его сжатого кулака выскочило узкое лезвие ножа. Ребром ладони отбив руку, я скользнул к его локтю и, вцепившись в рукав, рванул на себя и насадил его на правый кулак. Он хрюкнул, уронил нож и схватился за живот. И тогда я добавил ему кулаком сверху точно в ямочку под затылком. Он рухнул мне под ноги и больше не двигался.

Я огляделся. Тот, второй, так и не решился выйти из-за угла, тень в арке тоже мелькнула и пропала — никто не хотел вмешиваться. Я подальше отодвинул ногой нож, чтобы он, когда очнется, не дотянулся до него, сел на скамейку, вытер платком лицо. Драка и предыдущий разговор утомили меня. В расслаблении с полминуты посидел. Потом встал, подошел к неподвижному «бутлегеру», носком ботинка потрогал его. Он не пошевелился. Я взял его за пиджак, приподнял, с трудом подтащил к скамейке, еще повозился, чтобы усадить его на нее. Подняв голову, я увидел, что из окна на нас с восторгом пялится какой-то любопытный. Я вздохнул: не мог же я запретить ему. Я присел на лавочку рядом с бесчувственным «бутлегером», взял его за челюсть — его голова не держалась на длинной шее. Я потряс его, потом дал ему несколько пощечин. Он открыл глаза, тупо уставился на меня.

— Ну, будешь еще грубить? — спросил я его.

Некоторое время он все так же тупо смотрел на меня, потом спросил:

— Что вам нужно?

— Немного, — сказал я. — Только адрес.

— Какой адрес?

— Ты сегодня говорил о Людмиле, — сказал я. — Я хочу знать, где вы ее держите.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Ты поймешь, когда тебе предъявят обвинение в убийстве Стешина. Ты этого хочешь?

— Я никого не убивал, — сказал он. — Это какая-то ошибка.

— И по телефону со мной не разговаривал? — сказал я.

— Клянусь, я...

Я подумал, что бессмысленно его о чем-нибудь спрашивать, потому что он все равно не скажет правду, так что без помощи следователя мне не обойтись. Я встал, крепко взял его повыше локтя.

— Пойдем, — сказал я.

Я больно сжал его руку — я знаю, как это делать. Он издал какой-то звук и поднялся со скамейки. Я решил отвести его в штаб дружины, а оттуда позвонить следователю. Я не ожидал со стороны этого подонка серьезного сопротивления, сейчас он был слишком слаб для этого. Мы медленно двинулись через садик в сторону переулка.

— Ты прокололся, парень, — сказал я. — Ты здесь здорово наследил. Твои пальцы есть в квартире Стешина, и не я один видел тебя с ним во дворе.

Мы проходили темной аркой ворот. Где-то за домами глухо заворчал автомобиль. Подонок нервничал.

— Какой Стешин? — сказал он. — Не знаю я никакого Стешина.

— Нетрудно будет доказать, — сказал я. — Вообще, не исключено, что вы были даже в одной колонии.

Я не ожидал, что попаду так точно.

— Ну и что? — сказал он. — Даже если так... Вы не докажете, что это я его убил, — он запнулся, — потому что я его не убивал.

— Конечно, — сказал я, — ты мог и не знать, что в ампулах концентрированный морфин, но ведь тот, кто дал их тебе, знал. Если ты скажешь, кто это, то основную ответственность несет он.

Внезапно он рванулся вперед и сразу оказался на два шага впереди, но я успел прыгнуть и зацепил его за ногу носком ботинка. «Бутлегер» всем телом шлепнулся на мостовую и остался лежать. Я подошел и наклонился над ним. Он застонал и стал через силу подниматься.

Чьи-то пальцы, скользнув по моей ляжке с внутренней стороны, схватили меня за штанину, и тут же я почувствовал, что лечу головой вперед от сильного рывка. Я выбросил руки перед собой и почти вертикально приземлился, больно ударившись плечом. Я не успел вскочить, как тут же рядом со мной в стену дома влепилось чье-то тело. Уже вскочив на ноги, я увидел впереди удаляющиеся огни автомобиля, но номер я не смог разобрать.

Рядом со мной, у стены стоял Прокофьев. Даже в сумеречном свете белой ночи было видно, как он бледен. Я совершенно взмок. Прокофьев пытался засунуть руку в карман, но у него ничего не получалось. Я привалился к стене. Там, посреди мостовой лежало неподвижное тело, под ним быстро расплывалось темное пятно. Прокофьев наконец вытащил сигареты из кармана, я взял у него одну. Мы подошли к неподвижному «бутлегеру». Он лежал на спине, подвернув под себя правую руку и оскалившись, как раздавленный пес. Его глаза были еще более пусты, чем пять минут назад, когда я разговаривал с ним на скамейке, — они были мертвы. Его кепка валялась рядом. Мне показалось, что в ней что-то лежит, но когда я наклонился, меня едва не стошнило: она была изнутри обрызгана кровью и еще чем-то белым. Я выпрямился и отошел к воротам. Прокофьев уже стоял там. Я достал спички, дал ему прикурить, прикурил сам. Я увидел, что он все еще очень бледен, я и сам, наверное, был такой.