Борис Дышленко - Людмила

— Да, — сказал я, — да.

— Я дам вам этот список, — сказал Иверцев.

— Спасибо, — сказал я.

Я взял стакан, отпил глоток вина. За столиком справа четыре провинциальные девицы ужинали сардельками с лимонадом; за столиком слева два прапорщика, прячась, разливали водку в стаканы; трава газона, как снегом, была припорошена тополиным пухом.

Естественно, кого же первого мог вспомнить Иверцев, как не Тетерина. Вся беда была в том, что именно до Тетерина мне было не добраться.

Что-то жесткое уперлось мне в спину, и тихий голос повелительно сказал:

— Сидеть спокойно. Не оборачиваться.

Табурет длинной железной петлей был приделан к ножке стола и назад не опрокидывался. Мои колени находились под столом, и лица прапорщиков не выражали никакого интереса. Голос, приказавший мне сидеть спокойно, был приглушен, но интонация была мне знакома. Я дернулся, и тот предмет перестал упираться мне в спину. Я повернулся и увидел довольную физиономию Прокофьева, а потом его руки — в обеих было по полному стакану, и правый указательный палец был направлен от стакана в меня, целился.

— Ладно уж, садись, — сказал я. — Если б не знал, что у тебя стаканы в руках, дал бы тебе локтем под ребро, поддержал твою солдатскую шутку.

Прокофьев поставил стаканы на стол, сел спиной к соседнему столику. Я сложил список пополам, спрятал в карман.

Прокофьев спросил меня, кто это сейчас со мною был.

— Один художник, — сказал я, — Иверцев.

— Иверцев! — с уважением сказал Прокофьев. — Это серьезно.

— Ты его знаешь? — спросил я.

— Видел, — сказал Прокофьев. — Очень впечатляюще. Впрочем, я такой же знаток, как и ты. Однако, полагаюсь на вкус шефа. Он-то в этом деле эксперт. Выпьем?

Я с отвращением посмотрел на полный стакан.

— Ну что ж, выпьем, — сказал я.

Прокофьев взял со стола сигареты, достал одну, закурил, несколько секунд молча смотрел на меня. Потом спросил меня, услышал ли я слова.

— Слова, — сказал я.

— Ну да. Ложь, которую ты хотел услышать.

— Может быть, нет, — сказал я.

— И ты что-нибудь узнал? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

— Я говорил, что ты не добьешься от нее откровенности, — сказал Прокофьев. — Даже если она искренна с тобой, все равно правда не в ее интересах. И ты можешь не заметить, как она подменит собой ту, другую, но может быть, ты хочешь этого?

— Может быть, так, — сказал я. — Может быть, это одно и то же.

— Может быть, ты и прав, — сказал Прокофьев. Помолчал. — Тополиный пух падает, — сказал он потом.

Я кивнул.

— Там было много тополей, — сказал Прокофьев. — Там тоже падал пух.

— Да, — отозвался я. — Падал пух, и танцевала блондинка.

— Блондинка в голубом берете, — сказал Прокофьев. — Я отправил ее вниз по ручью.

— Мы обещали вернуться туда, — сказал я. — Мы обещали.

— Случай представился, — сказал Прокофьев, — ты можешь вернуться. Ты можешь. Может быть, так развивается сюжет?

— Нет, — сказал я, — не так. Потому что у меня здесь дела.

Я повертел в руках стакан, отпил глоток. Что-то я хотел спросить у Прокофьева. Забыл, что.

— Людмила? — спросил Прокофьев.

Я промолчал.

— Или та, другая, которую Людмила подменила собой?

Я бы счел это оскорблением от любого другого, но с любым другим я бы и разговаривать об этом не стал.

«Подменила, — подумал я. — Кто кого подменил? Существует ли она вообще? Ведь она замужем. А может быть, это меня подменили? Той ночью, когда я лежал под холодной простыней и ощупывал свои плечи и грудь, и думал, что это больше не я. Или, может быть, это случилось, в другой раз, тогда, когда я, отчаявшись и не зная другой возможности овладеть ею, отправил ее вниз по ручью».

— Как это произошло? — спросил Прокофьев.

— Что?..

— Как это произошло?

— Нагло и просто. Средь бела дня. Ее просто схватили, затолкали в машину и увезли.

Мы закурили. Прокофьев медленно водил пальцем по краю стакана. У него всегда была эта привычка, даже когда мы еще не пили вина.

— А что Людмила? — спросил Прокофьев. — Знает ли она что-нибудь?

— Что-то знает, — сказал я. — Что-то знает, но не хочет мне рассказать.

— Ей лучше рассказать тебе все, — сказал Прокофьев. — Если они будут знать, что мы знаем все, что знает она, расправа над ней станет бессмысленным делом.

— Она это понимает, — сказал я, — но она боится не за себя. Боится за тех людей, которые были похищены. Боится, что если я начну действовать слишком активно, то вспугну похитителей, и тогда они пойдут на все.