Борис Дышленко - Людмила

— Он сейчас подойдет.

Через несколько секунд я услышал оттуда:

— Иверцев у телефона, — голос был напряженный.

Я напомнил о вчерашнем визите и понес какую-то не очень убедительную галиматью насчет покупки картины, но что я хотел бы еще раз посмотреть прежде, чем окончательно выбрать, и хотя это, наверное, достаточно дорого...

— Дорого, — прервал меня Иверцев. — Не беспокойтесь о предлоге. Не надо никакого предлога. Приезжайте и желательно поскорее. Хотя... Знаете, лучше где-нибудь в другом месте.

— Хорошо, давайте в другом месте, — меня это даже больше устраивало. — Где?

Мы договорились встретиться в летнем кафе на бульваре, неподалеку от Невского, и когда я повесил трубку, телефон тотчас же зазвонил снова.

— Добрый вечер, — сказали приятным интеллигентным баритоном. Звонил шеф. — Вы не забыли о письме? — спросил он.

— О каком письме? — я все еще был занят своими мыслями. — Ах, об этом, конечно. Вы хотели внести свои поправки.

— Я это сделал, и хотел бы передать его вам завтра.

— Завтра? Отлично, завтра, — сказал я. — Когда?

— Я буду в институте только во второй половине дня, — сказал он, — но хотел бы встретиться с вами еще утром. У вас там близко бумага и ручка? Запишите адрес.

— Я знаю, — сказал я.

— Да нет, я буду у моего отца. Там гараж.

Я записал время, адрес и отправился на свидание с Иверцевым.

Узкий бульвар посредине улицы упирался одним своим концом в старинное полукруглое здание вроде манежа с обширной колоннадой, огибающей его по всей окружности. Он был разделен на две части голубым пластиковым строением, в котором из двух широких окон торговали лимонадом, сухим вином и горячими сосисками на картонных тарелках. В одну сторону от этого павильона почти до конца бульвара были расставлены столики с приделанными к ним круглыми, металлическими, крашеными табуретами; за павильоном был просто бульвар со скамейками.

Стоя под деревом, я выкурил сигарету и пригляделся к публике, населяющей летнее кафе. В этот час здесь было еще не много народу, как это бывает часам к девяти, и художник сидел за отдельным столиком, спокойный и отчужденный, и, вероятно, эта его отчужденность охраняла его от подвыпивших любителей пообщаться. Перед ним на влажном, видимо, только что вытертом столике, стояли два стакана белого вина, наверное, один для меня. Увидев меня, Иверцев встал и жестом пригласил меня сесть. Я сел, положил на стол сигареты, предложил ему закурить. Он не отказался. Я начал было извиняться за то, что надоедаю ему своими проблемами, но он сразу прервал меня.

— Не надо, — сказал он, — не будем об этом. Я знаю, что вам нужно. Людмила? Сейчас я знаю не больше вашего.

— Но может быть, что-нибудь другое, — сказал я. — Если сложить...

— Может быть, — сказал Иверцев. — Я вчера не хотел вам ничего говорить, но сегодня...

Я попробовал вино — оно оказалось хорошим.

— Что-нибудь изменилось? — спросил я.

— Изменилось, — сказал Иверцев. — Я узнал, что она похищена.

— Я это знаю, — сказал я.

— Почему вы ее разыскиваете?

— По причинам личного свойства, — сказал я.

— Но она замужем, — возразил Иверцев.

— Кто он, — спросил я, — и почему он ее не ищет?

— Он ищет, — сказал Иверцев, — как может. Но он должен быть осторожен. Его в любой момент могут выдворить из страны. Он иностранный гражданин, швед.

— Вы с ним говорили?

— Я с ним не знаком, — ответил Иверцев.

— Вчера вы говорили другое.

— Вчера я не знал, кто вы, — сказа Иверцев.

— А сегодня знаете?

— Во всяком случае, я знаю, что кто-то очень не хочет, чтобы вы нашли Людмилу.

— Вы думаете, это власти? Думаете, не хотят выпустить ее из страны?

— Не думаю, — сказал Иверцев. — Впрочем, не знаю. Все может быть. Мне сегодня звонили и угрожали. Я понял, что это из-за вас. Оба они говорили измененными голосами.

Я поперхнулся вином.

— Оба? Когда звонили? — спросил я.

— Первый раз днем, где-то около полудня, а потом еще раз, часа полтора назад.

— Что говорили? — спросил я.

— Примерно одно и то же: угрожали, советовали «не рыпаться». Я понял, что это связано с вашим визитом ко мне. И с Людмилой, — добавил он, — с вашим интересом к Людмиле.

— Почему вы так решили? — спросил я.

— Они говорили о вас.

— Что именно?

— В первый раз мне сказали «не рыпаться», сказали, что вчера ко мне заходил какой-то фрайер и чтоб я держал язык за зубами. Но я не знал, что они имели в виду. Впрочем, я догадался, что дело касается Людмилы, поскольку вы ей интересовались. Догадался даже, что с ней не все в порядке. Тогда решил проверить.