Януш Гловацкий - Польский рассказ

Когда он испустил последний вздох, мы вынули из его стиснутой руки ту бумагу. Оказывается, когда Красная Армия освободила наш повят, помещик пожертвовал своему слуге пять гектаров земли, которые тот усиленно от нас скрывал. Наверно, даже в последнюю секунду он мечтал, чтобы в бричке ехал его пан, а не мы со Сташеком: ведь у нас ничего не было и мы не могли ему ничего дать. А надеждами на будущее он жить не умел.

Из-за деревьев снова взвилась ракета; взлетев высоко-высоко в небо и описав дугу, она упала где-то поблизости от того дома, который мы покинули час назад. Темнота податливо расступилась, пропуская ее в свои мягкие недра.

Перевод И. Матецкой.

Нет лучше повода гульнуть на славу, чем престольные праздники.

Близился именно такой праздник. Великий праздник, и, когда Михал вспоминал об этом, просто кулаки сжимались от ярости — ведь уже две недели так его судьба казнила, что хоть головой об стену, нигде не мог раздобыть ни гроша.

Где бы достать маленько деньжат на этот праздник, где?

Однако ничего путного в голову ему не приходило. А деньги нужны позарез. Так что же делать? Оставалось лишь одно, и ничего больше: зерно! И что за напасть! Дальше этого мысль не продвигалась. Пропади все пропадом! Как же это? Опять мерочка? Но на сей-то раз — ничего себе мерочка!

Когда, случалось, выносил мерочку-другую зерна, зачерпнув из сусека, насыпанного выше краев, след исчезал, тонул, словно в море.

Однако этой проделки нипочем бы скрыть не удалось. Что бы мог поставить вместо мешка с зерном? Полнехонького, трехпудового мешка?

Михал распахнул ворота риги. Свет просачивался в нее сквозь щели между досками, под стрехой тут и там попискивали молодые воробьи, где-то в углу старый самец увещевал их своим коротким, гортанным: чирр, чирр!

Михала вдруг почему-то обуял страх, и с этим страхом в душе он приблизился к мешкам. Обхватил рукой обвязанную макушку одного из них…

Чтоб тебя…

Жалко ему было зерна, ой жалко, но какая была бы жалость, коли он ничего бы не купил Анусе! И какой же это праздник без денег? А тут еще, как он слыхал, деревенские парни вовсю готовятся к праздничной гулянке, музыканты во главе с барабанщиком нагрянут из Загая, в пожарном сарае спешно чинят пол, чтобы веселее плясалось…

От этих мыслей бросало его то в жар, то в холод, но не было у него никакого иного выхода, действительно не было. А может, весь праздничный день никому не показываться на глаза? Забиться, подобно убогому заике, в ригу и, будьте здоровы, продрыхнуть на дерюжке до вечера? И не видеть Ануси, лотошников, не побывать даже на танцах?

Поздним вечером дельце было обстряпано. Пудами выносили и выносят со двора другие кавалеры, так и Михал мог хоть разок вынести. Из трех мешков в сусеке осталось целых два. Михал уже не глядел на них, на что они ему теперь! Зато грудь распирала безмерная радость, что наконец-то он при деньгах. Здорово он с ними гульнет, распрекрасно! Купит Анусе кучу подарков, да каких!

На следующий день Михал проснулся довольно рано. Солнце еще не вставало, густел багрянец, просвечивающий сквозь щели риги, тишина таилась под стрехой, пронизанная предрассветным холодом. Вдруг скрипнула калитка. Показалась матушка.

— Михал! — кликнула она сына и довольно резво засуетилась по риге. — Вставай! Тебе в город пора, так лучше выехать пораньше, по холодку, а не трястись на жаре. И для лошади здоровее…

Михал и бровью не повел. Лежал как камень, но из-под ресниц внимательно наблюдал за матерью. Куда-то испарились вчерашние геройство и радость, да и как тут погеройствуешь да потешишься, если еще шаг, два… Вдруг он невольно зажмурился.

— Михал! Пресвятая дева, обокрали нас! — раздался возглас матери, и тут же она плаксиво запричитала: — За что ж меня наказал господь, за что же нас так обидели? И почему аккурат ко мне вор забрался? К вдове-то? Не нашел богаче? И кто бы это мог сделать, Михал?

— Чего, мамаша?

— Чего? Сказала же: мешок зерна у нас своровали!

— Мешок зерна? — Михал прикинулся удивленным, и физиономия его слегка вытянулась. — Какой мешок?

— Не спрашивай, Михал, ни о чем. Скажи лучше, куда теперь денемся? Продадут нас с молотка за недоимку, по миру пустят…

Он не отвечал, тяжело, ошалело выгребаясь из своего логова.

— Одевайся! Пойдешь со мной в полицию!

Михал вскочил на ноги. Лицо его исказилось от страха. Он возразил неуверенно: