Януш Гловацкий - Польский рассказ

До этого момента беседа за столом, хоть и носила подчас характер спора, в целом текла гладко, как спокойная река; мы, правда, улавливали едва заметные завихрения, но они исчезали будто бы бесследно — при следующем дружеском тосте, при новой вспышке энтузиазма. Я сказал — будто бы бесследно, — ибо на дне души оставался все же легкий осадок. И все-таки, несмотря ни на что, мы составляли единое целое. Несомненно, на собраниях многие из присутствовавших внутренне не согласились бы со мной. И тогда мне захотелось бы выявить это несогласие, обнажить его у тех, кто считал меня слишком либеральным революционером, почти оппортунистом, и у тех, в чьих глазах я был кровавым большевиком. Но сейчас мне было достаточно, что они приноравливались к моей правде. И получилось это как-то само собой, не насильственно — просто располагала обстановка. Только кучер не столь удачно, сколь отважно сделал попытку публично высказать свои взгляды. Чего он, собственно, хотел? Когда после обеда он покидал прокуренную комнату, то весь дрожал. Словно его обидели. Пошел к своим лошадям на конюшню. Шел и качал головою, будто у него в голове помутилось и он не знал, как выбраться из этого беспросветного мрака. Надо было видеть, как все лезли из кожи вон, чтобы я забыл этот инцидент. Искренне удивлялись, что я принимаю к сердцу бог весть какую чепуху. Все бросились затаптывать искру взаимонепонимания, от которой могло погореть выпестованное с таким трудом сотрудничество. Сошлись на том, что я не должен принимать всерьез этого кучера. Доводы приводились разные. Самым беспристрастным и справедливым оказался Мацей. Он объяснил поведение кучера обычной человеческой слабостью:

— Пил как в кадку лил. Видели? А как кадка переполнится, так завсегда булькает.

Его поддержала жена. Добрая женщина сказала со вздохом:

— Наплел бог весть что.

— Да ведь ничего не случилось, — успокаивал я всех, притворно спокойным тоном предлагая продолжить наш обед. Но напрасно я чокался с гостями, хвалил горячую колбасу и торопил ее отведать, пока она не остыла, — присутствовавшие по моему лицу догадывались, что произошло что-то, и изо всех сил старались восстановить теплую, дружескую атмосферу.

— Эх, такой уж этот человек… — произнес старый крестьянин, прилежный читатель радикального журнала. — Он в соседней усадьбе служил. Ксендза возил к барину в карты играть. Он скорее жида убьет, чем в пятницу ложку от молока оближет…

— Ах вот оно что… — пробормотал я и вздохнул; мысли мои были заняты непостижимыми загадками человеческой судьбы; грустно, что люди часто не понимают совершенно очевидных вещей. Взять хотя бы этот случай: все, кто как умеет и разумеет, катят шар событий с горы, а этот, нате вам, уперся и вопреки очевидности хочет в одиночку катить его в гору. А может, я преувеличиваю? Это было бы, пожалуй, лучше всего.

Гости по-своему истолковали мой вздох:

— Шавки всегда лают громче всех. Помещик не дурак, сидит себе в городе и помалкивает, понимает, что с такой силой ему нечего тягаться. А этот вместо того, чтобы взять поле, которое ему давали, к старосте нанялся за помещичьими лошадьми ухаживать. Что ему помещик — брат или сват?! И еще за этой четверкой, что больнице передали, доглядывает. Просто помешан на лошадях. Не хватает только в деннике спать, как, бывало, у помещика. Да теперь времена другие — нельзя.

— Чему быть, того не миновать, и не от него это зависит. Нечего дуракам в политику лезть!

Солнце зашло за крашеную ограду у вокзального здания и в последний раз вспыхнуло ярким багрянцем. Мне казалось, что я тоже вот-вот вспыхну. Но я не вспыхнул, а только выпил за великое неведомое будущее и пошел искать кучера. Пора до дому. Пес Бенек тявкнул, спрятался в будку и тотчас вылез, жалобно скуля. Во мраке нежилой пристройки-развалюхи белели звездочки на мордах красавцев гнедых — они-то и указали мне дорогу к кучеру. Он спал под кормушкой, у конских ног. Его, видимо, мучили кошмары, он всхлипывал во сне и дышал с трудом, как астматик. Сверху, со стропил, на него поглядывала крыса, словно раздумывая, что бы такое сделать с этим нахалом, вторгнувшимся в ее владения.

Когда я предложил кучеру вернуться в дом, его передернуло. Он хотел сразу же запрягать. Но потом взял себя в руки и направился в дом. Вошел степенно в комнату, сел за стол и застыл в неподвижной позе, а когда стали пить за его здоровье, ловко пододвинул к себе стакан компота, осушил его до дна и заявил: