Януш Гловацкий - Польский рассказ

— Чтоб нам всем было хорошо, — подхватили гости.

И тут кто-то чуть не испортил праздничного настроения.

— И чтобы этот палец уже никогда не нажимал на курок!

Мне стало досадно. За всех тех, кому это могло нравиться. Кто-то намекал на то, что я до сих пор продолжаю борьбу и охотно принимаю участие в поимке бандитов.

— Кто это сказал? — спросил я скорее с грустью, чем с возмущением.

Никто не ответил. Я не настаивал. Мне только показалось, что голова старостиного кучера, который вот уже несколько дней находился в моем распоряжении, как-то слишком низко склонилась над тарелкой и его длинные с проседью усы окунулись в бигос и заливное из поросенка. Я испугался, что он уже пьян, но виду не подал, так как всегда держал себя на равной ноге с кучерами и шоферами.

К счастью, всем было так хорошо, что не хотелось принимать всерьез чью-то выходку, к тому же, как видно, бессознательную. После шутливого тоста, вроде: «Пока пьем — живем», языки развязались. Как я уже говорил, никто не пытался произносить формулировки, которые обязывали к чему-то. Но, увы, почти на все вопросы был вынужден отвечать я один.

— Что будет с людьми?

— С какими людьми?

— С нами.

— То, что есть…

— А Сибирь?

— Да ведь она не наша.

— А колхозы будут?

— Кто сказал, что будут?

— Люди гадают… И может, нагадают.

— А вы не дураков, а умных слушайте. Не тех, кто к власти рвется, а тех, кто у власти.

— Правда, не будет колхозов?

— Правда ли? А вы-то сами чего хотите? Ведь правда кроется в самых глубоких тайниках вашей души. Посмотрим, что будет, когда она наружу выйдет…

— Выкрутился…

— А вы? Разве вы сказали, чего хотите?

Минуту все помолчали. Крестьяне качали головами, уж не знаю, ко мне ли это относилось или к собственной недогадливости. Затем отозвался суровый крестьянин с крутым лбом; о нем ходила молва, что он читал проклятый ксендзами журнал, когда Советы и коммунизм никому из присутствующих здесь еще не снились.

— Чего мы хотим, сказать нетрудно. Когда вы возьмете пример с Советов и наведете порядок?

— В России порядок навели не в один год и тем более не в двадцать четыре часа.

— Тогда зачем вы говорите о революции?

— Революция также не делается в двадцать четыре часа.

— Гм…

— Гм…

— Так что же вы сделаете?

— Прежде всего прижмем толстых. (Уже прижали.) И не из мести, а чтобы солнца худым не заслоняли.

— А что сделаете с остальными?

— Одни идут с нами, другие выжидают. Что ж, пусть подождут.

— Ну так выпьем за это! — И, точно лучезарные улыбки, засверкали в руках бокалы.

— Я больше не пью, — заявил кучер и попытался поднять голову, но усы его по-прежнему касались заливного, колбасы и заячьего паштета.

— Нет так нет, — сказал я миролюбиво, стараясь избежать конфликта. Но свойственный пьяным дух противоречия чувствовался в каждом движении кучера. Ему не терпелось высказать свои, а может, и чужие, услышанные где-то мысли, и он швырялся ими, точно камнями.

— Христос был первым коммунистом.

— Ну был, — пробовал я прервать эту мудрость.

— Христос не сделал бы так, как вы, пан комиссар, здесь говорите. Ведь, чтобы давать, надо иметь.

— Гм…

— Не «гм», — передразнил он, уткнувшись носом в тарелку. — А надо по-людски. Иметь надо, а потом уже давать.

Я взял себя в руки и настроился на полемику с этим чудаком, хотя все участники пиршества, и те, что хотели коммунизма на свой лад, и те, что не хотели его вовсе, жаждали избежать этого неожиданного подводного рифа и плыть дальше.

— А как по-людски? — задал я провокационный вопрос, глядя на конюха, прямо поверх лоснящихся физиономий.

— Э-ти… — пробормотал он невнятно и наконец выпалил: — Этика!

— Ну а еще что?!

— Мо… мораль, вот! — И тут же разъяснил эти весьма странные в его устах выражения: — Не брать, если не дают…

Было ясно, что он говорит с чужого голоса, высказанные мысли были точно кукушкины яйца. Меня передернуло: я слишком ревниво относился к таким понятиям, как коммунистическая этика и мораль. Прочь от нашей святыни, лицемеры! Пусть только попробуют поучать нас — останутся без зубов… Я вздрогнул. Кто останется без зубов? Этот подголосок! К счастью, он ограничился избитыми контрреволюционными формулировочками. А я вытянул правую руку с согнутым указательным пальцем и меланхолически произнес, обращаясь к кучеру:

— Этот палец еще не отвык нажимать на спуск… Но я не вижу здесь врагов…

— А палец? — пробормотал кучер.