Януш Гловацкий - Польский рассказ

— Без денег на ярмарку не ходят.

Я удивился. Мои сомнения, горечь и подозрения удвоились. Я заметил, что он как-то сразу осунулся, словно у него сдали нервы. Выражение лица у него было тупое, а выдающаяся вперед крупная челюсть свидетельствовала об ослином упрямстве, но все-таки сознание, что все тут ведут себя прилично, только он один дал маху, было ему, по-видимому, неприятно. Как я догадайся позже, он думал примерно следующее: «Пусть подлизываются к комиссару, черт с ними, меня на эту удочку не поймаешь».

На этот раз он даже не притронулся к еде, хотя при электрическом свете было видно, как у него ходит кадык. Он демонстративно вытряс из кармана кусочки давнишнего сладкого пирога, неизвестно откуда взявшиеся у него, и вместе с крошками стал запихивать в рот. Может, ему казалось, что так он выглядит более независимо?

Месяц светил торжественно. Лошади шли шагом. Тихий ветерок доносил с реки и лугов запах ила, а когда мы поднялись на пригорок и свернули к оврагу, он усилился и вдруг обрушился на нас с бешеной силой. Кучер пригнулся, мы со Сташеком на заднем сиденье сделали то же самое. В овраге ветер снова стих, было слышно, как шуршат колеса по росистой траве да шепотом молится кучер.

Он держался так, точно его отделяло от нас бесконечное пространство, а не пучок соломы. Это пришло мне в голову потом, но пока я не прерывал заупокойной молитвы кучера, хотя и спешил домой. Быть может, он молился за упокой окрестных помещиков, и на смертном одре не облегчивших душу от кривды. А может, клокотавшее в его груди раздражение снова искало выхода. Какие муки должен был испытывать бедняга, когда мы рассуждали о том, что нужно сделать, чтобы восторжествовала справедливость и паны не смели больше голову поднять. Только один раз прервал он молчание, и его слова показались мне загадочными:

— Без денег на ярмарку не ходят.

— Что вы сказали?

— Это я о лошадях, боюсь, как бы не загнать их.

Здорово он утер мне нос.

В доказательство того, что лошади для него важнее всего, он натянул вожжи, когда они пошли бойчее. Мы уже спускались в Село, и высокие раскидистые деревья отбрасывали на дорогу густую тень; нам стало как-то не по себе. Лошади пофыркивали, в окнах гасли огни, и мы крепче стиснули коленями автоматы.

До узкоколейки оставалось несколько сот метров, а оттуда уже рукой подать до родных пенатов… Тоска по дому означала, что мы предпочитаем пройденные дороги и радуемся, когда они уже позади. Кучер не поверил бы, до чего я не люблю держать палец на курке…

Вдруг загрохотали выстрелы, засвистели пули, с деревьев посыпались ветки. Мне послышался окрик: «Стой!» Ишь чего захотели! Нас рвануло вперед, потом назад, лошади понесли, бричку подбросило и затрясло, а мы инстинктивно схватились за автоматы и легли грудью на соломенную подстилку; лишь задок немного заслонял наши головы.

— Банда! — буркнул Сташек.

— Госбезопасность! — завопил возница; он орал как резаный. Я даже оборвал автоматную очередь, предоставив Сташеку отстреливаться самому (повозку подбрасывало, как мячик), и осторожно высунул голову, чтобы посмотреть, в чем дело. Кучер бросил вожжи и, выпрямившись, что-то искал у себя на груди под курткой. Фуражка еле держалась у него на голове, лошади, никем не управляемые, понесли, в их развевающихся гривах играли отблески месяца, проглянувшего сквозь ветки деревьев. Они резко свернули, чуть не вывалив нас, и мы оказались на блестящих от росы и лунного света рельсах узкоколейки, бегущих к моей родной деревне, что спала во мгле. Из-за деревьев теперь летели лишь одиночные пули. Мне казалось, что я вижу там бандитов, которых наши автоматные очереди придавили, точно клопов, к самой земле. Просвистела еще одна пуля, передок брички вдруг отделился вместе с кучером (кучер раскинул руки, закричал «Езус Мария!», ветер раздувал на нем куртку) и умчался вперед. Мы грохнулись на шпалы, счастливо избежав стальных рельсов. Из-за деревьев в небо взвивалась ракета, за ней другая. Стало ясно: на нас по ошибке напал наряд милиции и теперь вызывал из повята подкрепление. Мне показалось, что луна кривится в дьявольской усмешке. Но не успели мы прийти в себя, как нас поднял на ноги истошный крик кучера. Он лежал навзничь, вернее, он как-то весь изогнулся, выпятил грудь, и из нее хлестала кровь. В правой руке он судорожно сжимал какую-то бумажку, словно хотел ее от кого-то утаить. (Может, от госбезопасности?)

— На бога надейся, а сам не плошай!.. На бога надейся… — хрипел он и мотал головой, как бык на бойне в предчувствии смерти.