Януш Гловацкий - Польский рассказ

Вскоре мы пришли к какому-то дому. Это строение я бы назвал скорее овином или амбаром, если бы не обычное, как в любом доме, крыльцо. Собака уперлась лапами в дверь, отворила ее и вошла в дом. Я последовал за нею.

Мы сразу же очутились в большой комнате, занимавшей чуть ли не весь дом. В углу стояла огромная деревенская печь, раскаленная докрасна (в помещении было темновато), а посередине — большой узкий деревянный стол, сбитый, казалось, из гробовых досок. За столом на табурете сидел пожилой человек. Я молча поклонился и сел напротив него на точно такой же деревянный табурет. Человек показался мне очень усталым — опущенные плечи, плотно сжатые губы, глубокие морщины на худых щеках. Он был немного похож на Томаса Манна, только более высокий, даже когда сидел ссутулившись.

Человек все время вертел что-то в руках. Руки у него были большие и сильные. Сначала мне показалось, что это засохший листик. Но потом я увидел, что он держит в руке лоскуток фиолетового бархата. Я с интересом взглянул на этот жалкий лоскут.

— Что это? — спросил я.

Человек посмотрел на меня, и тогда я увидел, что глаза у него светлые, прозрачные и очень грустные.

— Лоскут бархата, — спокойно ответил незнакомец, — лоскут, который некогда был отделкой на платье моей матери.

— Неужели это возможно? — усомнился я. — Столько лет хранится такой жалкий клочок материи?

— Да, — ответил человек и снова посмотрел на лоскуток. — Все, что осталось у меня после смерти матери. Это так мало, — добавил он, — но порою именно такая мелочь помогает воскресить все.

«Воскресить все», — повторил я шепотом и снова совершенно отчетливо почувствовал боль в сердце.

— У моей матери, — сказал я, — тоже было такое платье. Но только коричневое, из плотного шелка. — Платья помнишь долго, а иногда они сохраняются дольше, чем тело человеческое. Что осталось от тела моей матери?

Мой собеседник взвешивал на ладони бархатный лоскуток.

— Это тоже немного. Ветхий, выцветший лоскуток.

— Глаза у моей матери были голубые-голубые. Но потом, с годами, они поблекли: выцвели.

— Она, наверное, много плакала? — спросил человек.

— Вовсе нет. Только всегда была грустная, бесконечно грустная. И если иногда случается, что от тоски меня бросает в дрожь, я говорю себе: это тоска моей матери. Она досталась мне по наследству.

— Но мать ведь носила шелковые платья? Ездила на балы?

— Это платье было сшито к большому семейному торжеству — к свадьбе. Столько было всяких приготовлений.

— И, должно быть, веселья?

— Наверное, но этого я не помню. Мы с мамой ехали то ли в карете, то ли в бричке. На ней было коричневое платье. В руках она держала серебряную сахарницу. Свадебный подарок. Боже мой…

Пес, который привел меня сюда, положил передние лапы на мои колени и спрятал морду ко мне под мышку, как раз возле сердца. Он то и дело деликатно покусывал мою одежду, как будто бы искал блох. Это была его ласка. Он хотел утешить меня.

— Человек постепенно обо всем забывает, — сказал незнакомец. — Еще недавно я не мог спокойно слушать пение петухов. Оно напоминало мне далекое детство, запах деревенской телеги, раннего утра, прибитую росой придорожную пыль, сестру, но больше всего мать. А теперь пение петухов мне уже ничего не напоминает, даже образы прошлого стерлись в моей памяти, ничего не осталось. Еще немного — и петухи перестанут петь. А может, они уже и не поют? Кто слышал теперь пение петухов?

— Признаюсь, не слышал, — ответил я.

— Вот видите. У моей сестры должна была быть свадьба. Ожидали гостей на двенадцати подводах. На первой — молодые и я, на второй — музыканты. Но свадьба не состоялась. Ее просто не было. Понимаете? Впрочем, сейчас даже в деревне ездят только на машинах. И обязательно на черных «Волгах». Иначе нельзя.

— Да, я слышал об этом, — подтвердил я.

— Я на свадьбы не хожу. Но, скажите на милость, разве смогут музыканты играть, если их посадить в черные «Волги»? Их все равно не будет слышно. Свадьба без музыки. Немыслимо!

— Я тоже не хожу на свадьбы, — заметил я. — А они еще бывают?

— Говорят, бывают. Только не понимаю зачем. Музыки не слышно, кони не фыркают. Пыли нет. Помню, однажды под Добешковом опрокинулась коляска со сватами. Что тут было, помилуй бог! — Незнакомец расхохотался, даже зубы его сверкнули. — Вот было зрелище. Но это давно было. Лет пятьдесят тому назад.

— Возле Добешкова? Это там, где в восемьсот шестьдесят третьем бились повстанцы?