Януш Гловацкий - Польский рассказ

Перевод В. Бурича.

День подходил к концу. Краски поблекли. Очертания предметов сгладились. Из углов комнаты к окну уже потянулся полумрак и вместе с табачным дымом заполнил дом предвечерними сумерками. Еще минута, и на улице зажгут фонари.

Трое мужчин сидели в креслах, слегка отодвинутых от стола. Сгущавшаяся тьма скрадывала черты их лиц. Вспыхивали и гасли огоньки сигарет. Городской гул почти не долетал сюда, до верхнего этажа, и все разговаривали, не напрягая голоса.

— Сумерки — любимое время болтунов… Тянутся недолго, но, прежде чем перейдут в вечер, взбудоражат воображение не хуже вина. Вызывают картины прошлого. Пришпоривают память. Я наслушался в жизни всякого… Каждый рассказывал по-своему: кто коротко, кто длинно, кто занятно, кто скучно, но большинство начинало рассказывать в предвечернюю пору. Не зажигая огня.

— Рассказы, рассказчики… Хо-хо, не часто у меня хватает на это времени, — с нескрываемой иронией отозвался другой. — Жизнь моя идет быстро. И в конечном счете за стандартными фразами теряется волнующее содержание историй, о которых ты говоришь. Все мы стараемся выставить себя в выгодном свете, тянемся к готовому и повторяем свои истории так часто, что они утрачивают всякий смысл и значение. Остается лишь звук или вереница букв на бумаге.

— Это напоминает мне… — начал третий, но прежде, чем он закончил фразу, его грубо прервали:

— Ты собираешься говорить о стандартных фразах?

— В известном смысле — да. Что бы ты сказал, прочитав такую фразу: «Мы подружились на развалинах немецкого фашизма!»? Стандартная фраза, да?

— Что за привычка! Сперва скажи, о чем ты хочешь рассказать, а потом задавай вопросы. Пожалуйста, рассказывай… Во всем виноваты сумерки, а не ты. Они на каждого по-своему действуют.

— Рассказ мой начинается не с этой фразы о дружбе. Я услышал ее от одного советского офицера после того, как уже просидел порядочное время за бутылкой вина. Было это в ресторане при гостинице года два назад в одном из советских городов. Я старался вспомнить, откуда знаю этого рослого русского со множеством орденов. Я тянул вино, курил сигарету за сигаретой и краем глаза следил за соседним столиком, где двое офицеров, кончив ужинать, пили коньяк и закусывали яблоками. Память отказывала мне, хотя я старательно обшарил все ее закоулки. В конце концов я пришел к выводу, что русский напоминает мне кого-то из моих знакомых. Но кого? Я не нашел ответа и на этот вопрос. Я поискал глазами официанта. «Уже поздно, — решил я, — расплачусь и пойду спать». Но случилось то, что чаще всего случается в подобных ситуациях. В последнюю минуту не то какой-то его жест, не то выражение лица помогли памяти.

Я встал, подошел к соседнему столику и, чтобы увериться в своих предположениях, задал офицеру несколько вопросов. Была ли раньше у него борода? Об этом я спросил дважды — это занимало меня больше всего. И по мере того как я говорил (а мой русский язык далек от совершенства), удивление сходило с лица офицера. Вдруг он радостно улыбнулся, вскочил и обнял меня.

— Это мой хороший друг, — сказал он товарищу. — Мы подружились на развалинах немецкого фашизма!

После этого представления мы с присущей славянам сердечностью расцеловались. Официант, зорко следивший за всей этой сценой, поспешил подать третий прибор и новую бутылку. Мы подняли рюмки, провозгласив соответствующий случаю тост.

— Оратор я никакой, но за дружбу всегда выпью! Ваше здоровье! — отозвался другой офицер.

Он ни о чем не спрашивал и не удивлялся. Лишь следил за тем, чтобы рюмки все время были наполнены, и подсовывал мне яблоки. — Живой витамин, самая здоровая пища… А теперь выпей… Чувствуешь, как коньяк подхватил витамины и разносит по всему организму?..

— Сейчас я тебе все расскажу, — сказал мой знакомый. — Ты нас не подгоняй, каждый живет по своему счетчику.

Вот вам история, рассказанная вечером под коньяк с яблоками.

Начинать надо с тюльпанов. Комендант лагеря выписал из Голландии луковицы и велел посадить их на клумбе перед больничным бараком. Пунцовые, золотистые и иссиня-черные цветы зацвели в первое же лето. Комендант, мужчина атлетического сложения, ходил вокруг клумбы и вздыхал, как влюбленная школьница. Тюльпаны! И действительно, ни в одном лагере не было таких красивых! Даже гестаповцы время от времени, увозившие людей на особый допрос, не могли надивиться. И вдруг тюльпаны начали чахнуть. Наверное, затосковали по родине. На бархатистых лепестках появлялись ржавые пятна. Стебли слабели. Тюльпаны хирели на глазах. Комендант впал в отчаяние и немедля вызвал специалистов, чтоб помогли в беде.