Януш Гловацкий - Польский рассказ

— Может быть. Да, да. Но об этом я позже узнал, а до этого Добешков был для меня всего лишь лесной кордон. Там жил молодой лесничий, высокий, красивый парень. Молоко на губах еще не обсохло, а лихой-то был. За женой одного офицера бегал. Красивая была дамочка, лань, да и только. А сейчас офицеры женятся?

— Наверное, женятся.

— Да. Только сейчас ни об одной офицерской жене не услышишь, что она красивая и по улицам шляется… Раньше офицерские жены в санях катались.

— В санях? И колокольчики звенели. Как это они назывались? Кажется, бубенцы.

— Бубенцы. У моего приятеля были такие просторные сани с волчьей полстью. Сядешь, бывало, — и будто в яму проваливаешься, а кони с места как рванут — и сразу же этот неповторимый звон бубенцов. Дзынь-дзынь-дзынь. И ничего другого не слышно. Только комья снега ударяют о передок саней. Вот это музыка.

— Снег теперь плохой. Вывозят.

— Целые грузовики снега. Как если бы воду морскую или воздух вывозили. Снег вывозить — это все равно что хлеб в окошко выбрасывать.

— Ну да, — согласился я, и снова что-то сдавило мне сердце.

Я задумался на минуту.

— Так воплощается культура, — сказал я. — А в любом воплощении есть какая-то безнадежность.

— Это верно, — заметил незнакомец. — Вы были в Байрейте?

— Нет, не был, — ответил я.

Конечно, я там бывал. Только постеснялся признаться. Мне показалось, что незнакомцу из дома-овина мои рассуждения о вагнеровских спектаклях покажутся страшным снобизмом.

— А я был, — признался тот. — Нет ничего более ужасного, чем сценическое воплощение шествия Парсифаля с Гурнеманзом из лесу к святыне Грааля. Но когда я слышал исполнение того колокольного звона на рояле в салоне одного дома, которого давно уже нет, от него не уцелело ни кирпичика, ни доски, да и ни одного человека из того салона нет уже в живых, когда в открытое окно врывались теплые потоки августовского воздуха и кто-то играл это шествие, боже мой, музыка эта казалась мне прекраснейшей в мире, и я мечтал воплотить ее на сцене.

— Не нужно воплощать.

— Нет, в этом вы не правы. Воплощать можно и нужно. Там, тогда, в этом августовском воздухе предо мною возникали какие-то элементы великолепного, непреходящего воплощения. Казалось, сам воздух дрожал, как колокола Парсифаля, а звон расплывался. Любое воплощение в конечном счете бренно, и все на свете — лишь кружево, сплетение тех или иных преходящих воплощений. Постарайтесь это увидеть, и вы убедитесь, как это прекрасно.

Мне представилась мерцающая водная поверхность. Хорошо знакомый вид из окна дома моего детства (этого дома тоже давно нет) на освещенный солнцем пруд, наполненный миллионом звездочек, которые сверкали и играли, переливаясь в солнечном свете. Сколько раз я уже говорил об этом.

— Да, это прекрасно, — сказал я, — только хотел бы я знать, какое это имеет значение?

— Значение? — серьезно заметил незнакомец. — Быть может, это только потому и прекрасно, что не имеет никакого значения.

— Ну, нет, — поспешно возразил я. — Дело не в этом. Все это прекрасно хотя бы потому, что существует. Ну а зачем вообще что бы то ни было существует?

Сидящий напротив меня старик задумался.

— А действительно ли все это существует?

Я засмеялся.

— Существует. Даю вам честное слово!

— Вы говорите, как тот поэт о стихах, — улыбнулся мой незнакомец, — может, это и так.

— Хаксли, — сказал я, — утверждает, что последние квартеты Бетховена доказывают существование бога. Почему же в таком случае нельзя сказать, что стихи — доказательство существования мира? Наверно, можно.

— Можно и так сказать, — согласился старик.

— И почувствовать это можно. Уверяю вас, каждый раз, когда я слышу очень хорошие стихи, у меня щемит сердце…

Снова эта боль в сердце. Собака уже давно сняла лапы с моих колен и улеглась под столом.

— …и одновременно я чувствую непосредственную осязаемость мира. Стихотворение может быть даже манерным, лишь бы оно попало в цель, было точным, как математическая формула.

— Попало, мало, — улыбнулся незнакомец. — И этим можно доказать существование мира?

— Да, да, — вспылил я простодушно, — даже этой незамысловатой рифмой, словно из игрушечного калейдоскопа.

— А звезды? — неожиданно спросил незнакомец.

Но меня не удивил этот вопрос. Он был во мне.

— Вчера я смотрел на небо. Оно было темно-фиолетовое, и звезды сверкали ярче, чем обычно. Все предвещало мороз.