Валерий Верхоглядов - Соло для одного

— Интересная история, — сказал Петр Евлампиевич. — А что партизаны, больше не беспокоят?

— Нет. Затаились где-то. Или ушли в другой район фашистские поезда под откос пускать.

— Интересная история, — повторил гость. Он задумчиво смотрел в окно, за которым отливало голубиным крылом осеннее озеро, желтел тростник, серели баньки. — Тихо у вас тут. Дачи не грабят, когда люди на зиму отъезжают?

— В этом году бог миловал, дорогу так замело, что сюда было не пробиться, бабульки в Сяпсю за хлебом на лыжах ходили. Здесь, если напрямик через озеро, четыре километра будет. А в прошлую зиму у нас все провода в кооперативе срезали. Очень трудоемкая работа, между прочим. Это ж нужно было вначале трансформаторную будку открыть, а она под замком и листовым железом обшита, потом линию обесточить, а потом еще на каждый столб залезть.

— Зачем?

— Цветной металл. Его сдать можно. Идиоты. У меня около дровяника лодка лежит — двести килограмм алюминия, так ее не тронули, а провод, который к дому подходил, сняли.

— У меня тоже история есть наподобие вашей, — оживился Петр Евлампиевич. — Питерский приятель решил дачу в Карелии завести: рыбалка, грибы, то да сё, жена гипертоник, а здесь клюква даровая. Нашел под Ведлозером заброшенный хутор, с местной властью договорился, приобрел участок и поставил дом с камином и всеми делами. Даже дорогу к нему гравием отсыпал, чтобы в грязи не вязнуть. Сторожа нанял, вручил ему газовый пистолет — сторожи добро. Зима прошла спокойно, а весной звонит ему сторож, так мол и так, Михаил Хаймович, обобрали вашу дачу, меня связали и все как есть ценное вывезли, даже оконные рамы сняли. Мой приятель не стал обращаться в милицию, поехал разбираться сам, а для подмоги нанял шесть «братков». Грабителей они обнаружили сразу — те второй день отмечали удачно провернутое дельце, даже машину еще не разгрузили. «Братки» их били до тех пор, пока мужики не взмолились о пощаде. И рамы обратно вставили, и снятые двери навесили, и все вещи расставили по прежним местам. Ничего не пропало. Сторожу-наводчику, кстати, тоже навешали по ушам. Теперь мой приятель за свою дачу спокоен, ее местные обходят стороной, как зачумленную. А не спохватись Михаил Хаймович вовремя, не принял бы меры, то и дом бы раскатали. Так ведь?

— Наверное.

— Вы посмотрите, уже не компаниями — деревнями спиваются.

— А как же иначе, наша страна, как самолет, летящий в неизвестном направлении, а в авиации не пьют только автопилоты.

— Прямо кошмар какой-то.

Мой гость не на шутку расстроился.

— Водка — наше национальное бедствие, — сказал он и погрозил кому-то пальцем.

— Вы полагаете? — спросил я. — А мне представляется, что пьющее население — это благо для власти, которая может творить все, что ей угодно, и не отвечать за свои действия.

— Да? — удивился Петр Евлампиевич. — Тогда тем более необходимо прекратить это тотальное спаивание людей. У руководства должно наконец появиться чувство ответственности за свои действия.

— Именно так думал Горбачев, когда провозгласил печально знаменитую антиалкогольную кампанию. Ведь протрезвев, люди ужаснулись бы тому, что они строили-строили и наконец построили. А объявленная гласность должна была способствовать дальнейшему оздоровлению общества.

— А разве не так?

— Совсем не так. Дело не в водке, а в отношении к человеческой жизни, которая у нас веками ни в грош не ставилась. Может быть, вы не знаете, но после революции 1917 года большевики для восстановления порядка в стране объявили водку вне закона. Более того, с помощью пропаганды, которая изо дня в день била в одну точку, удалось воспитать презрение к пьянству как к некому «классовому явлению, унижающему рабочий класс». Такое положение в стране сохранялось до середины тридцатых годов. Лишь после укрепления нового строя была несколько расширена государственная торговля алкогольными напитками — водкой и креплеными винами. Многие иностранные журналисты и писатели отмечали, что большевикам удалось полностью искоренить такое печально известное во всем мире явление как повальное русское пьянство. Народ вел трезвый образ жизни, что не помешало той же большевистской власти начать массовые репрессии.

— Грустное у нас с вами чаепитие, — сказал Петр Евлампиевич.

— А с чего ему быть веселым? — удивился я. — Вы ищете и никак не можете найти свое золотое детство, а у меня типичный похмельный синдром.

— Спасибо вам за чай, за интересную беседу, пора и откланиваться, — сказал гость, вставая из-за стола. — Как вы думаете, смогу я в деревне найти избу на продажу?