Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Я раскурил трубку и отхлебнул из стакана.

Сумерки крались незаметно, как старость.

Над теплицей играла заря.

Завтра суббота.

Завтра, может быть, приедет Ольга. Привезет что-нибудь вкусненькое к чаю. Спросит: «Как ты тут?» А я отвечу: «Нормально».

Ольга говорит, что у меня переходный возраст. Переход от работы к дачным утехам.

Мой уход из газеты она не осуждает, но и не одобряет. Только и сказала: «Тебе видней».

Это было незадолго до моего отъезда в деревню. Мы сидели в комнате, которая называется большой, телевизор голосом «энтэвэшного» Александра Беляева с упоением рассказывал о грандиозном столкновении циклона и антициклона — до сих пор не знаю, как их различать.

Ольга пришивала к моей рубашке оторвавшуюся пуговицу.

— Как же твои журналистские замыслы? — спросила она.

— Были да сплыли. Под диктовку пишутся диктанты, потому они так и называются, а творчество — это нечто иное, — ответил я.

— Что такое творчество? — спросила Ольга, разыгрывая простодушие.

— Предполагается, что это выражение себя.

— Как же тогда понимать произведения, написанные на заказ? Например, «Реквием» Моцарта.

— «Реквием» заказал некий «черный человек» — личность мифическая и до сих пор не установленная. Может, никакого «черного человека» и не было. Вообще же реакция на заказ предполагает свободу выбора — можно принять его, но можно и отказаться. У нас в редакции о свободе выбора журналиста речи не было.

— Не заводись, пожалуйста, — сказала она. — Я же сказала: поступай как хочешь, — и склонилась, чтобы перекусить нитку.

Я поцеловал ее в русую макушку.

— Истинно говорю я, ты скрываешь от людей недюжинный дар проповедника. Вот и апостол Павел в своем послании к римлянам писал: «Ты имеешь веру? Имей ее сам в себе». И далее — обрати внимание на неожиданный пассаж: «Блажен, кто не осуждает себя в том, что избирает».

— Да ну тебя, — она засмеялась. — Поставь-ка лучше чайник на газ.

— Никакой свободы выбора. Все командуют, все мною помыкают…

Уже на даче, вспоминая этот разговор, я задал себе тот же вопрос: так что же такое творчество?

Не знаю, как обстоит это дело у прекрасного пола, а мужчины в молодости постоянно настроены на то, чтобы оставить после себя как можно больше вещественных следов пребывания на земле. Это их природное качество. Они волочатся за девушками, пишут стихи, сплавляются по горным рекам, штурмуют стратосферу, пытаются решать математические парадоксы…

В первые годы журналистской работы я постоянно рвался в бой и брался за любые темы, хотя и тогда нередко подбирал их себе сам, а в редакционные задания всегда вносил элемент собственного поиска. Взрослея — а это продолжалось много лет — я в отношениях с женщинами стал более сдержанным, а в газетных материалах обстоятельным.

Ну и что?

Я еще не исчерпал себя ни в работе, ни в любви, но появилась в жизни вот эта старая дача.

Думал, не сопьюсь, так забудусь.

Оказалось, что алкоголь не приносит утешения, он лишь оттеняет усталость и грусть.

Я покуривал трубку и прихлебывал из стакана родниковую воду.

Смирно, Смирнов! Вот еще один день прошел. Сколько у тебя их осталось? Сколько слов я в жизни написал? Наверное, тысячи. Кто о них сейчас помнит? Вспорхнули, как бабочки, и нет их. Не думаю, что историки будущего будут изучать по моим очеркам наше смутное время. А вот если выкопаю завтра канаву, завалю ее камнем, то такой водовод просуществует десятилетия, а может, и века.

Обнаружит его случайно какой-нибудь конопатый пацан, праправнук нынешних девчонок и мальчишек, гоняющих по вечерам на велосипедах, и подумает: «Кто это сделал? Зачем?»

Не будет ему ответа.

А меня Митькой звали.

Фамилия у меня простая — Тюлькин, зато имя раскидистое — Федор Михайлович.

Люблю я у себя на даче в тихие летние вечера, когда после знойного дня наступает благодатная прохлада, посидеть на крылечке. Посидеть и поразмышлять. Вреда от этого никому нет. Впрочем, и пользы тоже, а мне нравится.

Крыльцо у домика низкое, о двух ступенях. Сбоку приступочек сделан, на первый взгляд, вроде как ни к чему, а я на него кофейную чашку ставлю и пепельницу. Курю-то я мало, здоровье уже не то, что лет двадцать назад, но под кофеек, под плавное течение мысли позволяю себе сигарету, а иногда и две.

В городской квартире, конечно, таких удобств нет — ни крыльца, ни приступочка, ни закатной зари. Там и мысли другие. Все больше о дороговизне. Хотя бы и кофе. В пору моей молодости он во всех продовольственных магазинах продавался вразвес. Конечно же, в зернах. На прилавке электрические меленки стояли. Возьмешь грамм двести, смелешь — дух на весь гастроном.