Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Я еще раз коротко глянул на кусты. Они выжидающе молчали.

Решил: быть посему. Танец с лопатой будет завтра, а сегодня день отдохновения.

Взял пилку, секатор и пошел в свой зеленый народ.

— Заскучали, орёлики? — спросил я, забираясь в самую гущу кустарника. — У-у-у, как вы тут обросли, как переплелись в хороводе. Окуджавы наслушались? Нет уж, давайте жить дружно, но не забывая о природной индивидуальности. Каждый куст есть мера всех вещей, разумеется, там, где этой мерой не служит такое амбициозное явление, как человек. А вот вам, товарищ, требуется новая подпорка. А вы почему так распушились? Словно ворона на гнезде. Собранней нужно быть, стоять веником…

Так, добродушно болтая, я разобрался в хитросплетении плодово-ягодных взаимоотношений и приступил к работе. Кусты благоговейно замерли. Убирая засохшие омертвелые ветви, я вспомнил недавнего гостя, замочного купца Петра Евлампиевича, и подумал: как же все-таки сильна еще вера в сильную справедливую власть, которая должна заботиться о нас, грешных. Если смех бывает саркастичным, то — ха и еще раз — ха. Может, мы-то и не против, а ей, власти, это нужно?

Каждая власть, какие бы лозунги она ни провозглашала еще не будучи властью, встав у руля, в конечном счете начинает заботиться о себе, делая вид, что заботится о других. Проходит какое-то время, у высших властных эшелонов подрастает смена, которая тоже хочет иметь свой кусок от общего пирога. И она берет его. Расстрелы тридцатых годов начались как партийные чистки. Убирали бойцов «ленинской гвардии». На смену им пришли «верные сталинцы».

Однако здесь произошла непредвиденная накладка. К процессу подключили народные массы. Народ с большим энтузиазмом стал писать доносы на самого себя — у каждого отдельно взятого гражданина всегда найдется объект для зависти. А тут такой удачный расклад: можно прихватить чужое да еще при этом прослыть достойным сыном партии. Были области, которые просили у центра еще хоть на годик продлить репрессии и дострелять тех, кого не успели. Карелия среди них.

А смена хрущевского курса брежневским?

А «перестройка»?

Она была объявлена в восемьдесят шестом. Круто замешанная на политической трескотне, социалистическая экономика к тому времени уже исчерпала свои возможности. Это был благоприятный фон. Партийной верхушке давно и страстно хотелось жить «по-людски», многие бывали за границей и видели, как это делается. И средства для этого имелись, но их требовалось приумножить и легализовать. У номенклатуры рангом пониже тоже были свои резоны, и тоже вполне уважительные. Какое-то время ушло на раскрутку процесса, так что реально пошел он в начале девяностых, когда в политику пришли революционеры-романтики, трибуны, любимцы народа; их, раскачавших общество, довольно быстро переизбрали и забыли. На сцене появились хозяева. Недоучла партийная верхушка, растерявшая за годы социалистического застоя свои бойцовские качества, что при смене формации ее оттеснят более энергичные и ухватистые. Этих, в свою очередь, отодвинули еще более жесткие, которых политики сейчас пытаются склонить к сотрудничеству.

А где здесь мы, те, кого называют рядовыми гражданами? Мы сбоку. Статисты увлекательного процесса дележа некогда государственной собственности.

Я бы ввел в школьные программы вместо курса истории курс термидора. Вот тогда все встанет на свои места.

Ознакомив кусты с этой несколько упрощенной, но по сути верной теорией взаимоотношения власти и общества, я собрал выпиленный сушняк в кучу.

— Все, ребята. Красуйтесь дальше.

И пошел домой готовить ужин.

Моя Ахиллесова пята — недостаток амбициозности.

Можно было бы потушить ножки цыплят или приготовить что-нибудь экзотичное — продуктов полный холодильник, но вместо этого я разогрел на сковороде гречневую кашу из банки и тем ограничился.

Сказал себе: постигай тонкий аромат деликатного слова «почти». Ужин у тебя почти как у Никиты Сергеевича Хрущева. Тот обожал гречневую кашу со шкварками. У тебя тот же самый продукт, отмеченный всеми необходимыми ГОСТами. Даже с мясом. Так на банке написано. Если повезет, обнаружишь его и в тарелке.

Выпивка кончилась. Ну и ладно. Не очень-то и хотелось. Зато кашу я съел с большой краюхой белого хлеба.

Сполоснув тарелку, я набил трубку, налил из канистры стакан холодной воды и вышел на крыльцо, сел на ступеньку — хорошо!

Летом такой благодати не было, летом комары донимали, а сейчас один-единственный вьется и все норовит под мышку ко мне забраться — не кровь пить, погреться.