Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Но больше всего мне, конечно же, нравятся остроумцы той поры.

Когда меня провожали на пенсию, то для поднятия настроения я рассказал своим гостям, как книгоиздатель Александр Филиппович Смирдин задумал объединить вокруг себя крупных поэтов и прозаиков. А решив так, он перевел свою книжную лавку из скромного помещения у Синего моста, что на Невском проспекте, в большой трехэтажный флигель лютеранской церкви и в честь этого события дал грандиозный обед, на который были приглашены все известные литераторы. За радушное угощение и приятную беседу гостей попросили дать что-нибудь для альманаха «Новоселье А. Ф. Смирдина».

В первом томе этого сборника были новые произведения Жуковского, Пушкина, Баратынского, Гнедича, Вяземского… Украшала альманах картина, написанная Брюлловым и гравированная Галактионовым, на которой собравшиеся запечатлены за общим столом. На председательском месте Крылов, близ него Хвостов и Пушкин, Греч произносит тост, ему внимают Семенов и Булгарин, за спиной Греча в пол-лица виден Вяземский…

Посмотрев на это художество, насмешливый Вяземский мимоходом заметил: «Я профилем, а Булгарин во всю харю».

Прелестная история.

Некоторые из моих гостей, когда я закончил, вежливо улыбнулись.

Потом выяснилось, что из названных имен известными для некоторых оказались лишь Пушкин и Крылов.

Кто-то спросил, на что я намекаю, кто-то поинтересовался, за что пьем.

«Пьем за дружбу и взаимопонимание», — твердо, даже как бы с металлом в голосе сказал я, но больше ничего такого из пушкинской эпохи никогда не рассказывал.

Я зачитался сочинениями барона Брамбеуса, под маской которого, как известно, скрывал свою личину талантливый ученый-востоковед, главный редактор самого массового в ту пору журнала «Библиотека для чтения» Осип Сенковский.

Спать лег уже далеко за полночь.

Мне снился обед у Смирдина.

Мы стояли с Вяземским под пальмой, что росла в огромной кадке, и он, блестя озорными чуть навыкате глазами и смеясь, рассказывал:

— Нет, я не могу, ей-богу не могу. Сил никаких нет. Вы читали последний опус нашего неподражаемого пиита Хвостова? О том, как голубка, невинная душа, запуталась в силке и, настрадавшись от отчаяния и безысходности, уже готовилась принять, как святой Себастьян, мученическую смерть, но тут прилетел ее голубок и зубами — рук-то нет, так он зубами — развязал роковые тенета. Я, как прочел, так чуть не упал с кресел от хохота. Ведь прекрасный человек наш Дмитрий Иванович, добрый, отзывчивый. Люблю его всей душой. Но как примется стихи писать — полный афронт и сплошное безобразие. Я ему на днях двух голубей послал, чтобы он приватно объяснил мне смысл своей аллегории.

Тут же случился и Хвостов. Он, оказывается, стоял с другой стороны пальмы и слышал наш разговор.

Хвостов шутливо погрозил пальцем.

— Не дразните старика, а то рассержусь. У верблюда — двадцать четыре, у собаки — сорок два, у человека — тридцать два. Тридцать два — это норма. Однако мне еще не встречался человек с тридцатью двумя зубами, а значит, я в жизни не встречал ни одного нормального. Вот и вам все смехи да упреки. Неужто голова дана только чтобы пищу ею жевать? Моя голубка — это наш исстрадавшийся народ, а голуби — это те, кто голубку постоянно имеют. Они только прикидываются невинными голубями, по сути же сущие птеродактили, как их описал французский ученый Линней. Пропасть они голубке, конечно, не позволят, но и спуску ей не дадут. Если бы я именно так все своими словами назвал, увидело бы мое стихотворение свет? Позвольте-ка вас спросить. Да тот же милейший господин Семенов, цензором над нами поставленный, что на брюлловской картине изображен рядом с Булгариным, первым бы на меня вскинулся и на седины бы не посмотрел. А так читатель задумается: почему это голуби зубастые, или старик Хвостов совсем из ума выжил? Задумавшись же над моим стихотворением, и о жизни начнут думать. Не все ведь в ней хорошо, не все…

Неубедительными показались мне объяснения Хвостова. Сморозил, небось, глупость, а теперь пытается туману напустить, изображает из себя природного вольтерьянца. В наше время, как только перестали преследовать за инакомыслие, тоже многие в диссиденты задним числом записались, а раньше-то не считали зазорным и жалобу в обком накатать.

Что ответил старому поэту умница Вяземский, я теперь уж никогда не узнаю, потому что в мой сон ворвался телефонный звонок.

Это был Гена Богданов.