Валерий Верхоглядов - Соло для одного

— Ну и зачем ты это сделал?

— А чего она? У нас на литейке аврал, все суетятся как наскипидаренные, а эта в брючках: «Расскажите о секретах своего мастерства». Ты, небось, тоже такие идиотские вопросы задаешь?

— Говорю же тебе, что делал вместе с Амбаровым сани, а не расспрашивал с блокнотом в руке, как он их делает. Это прием такой — поработать вместе с героем будущего очерка. Он ничем не лучше, но и не хуже других. У каждого журналиста с годами таких приемов нарабатываются десятки. Как сказала бы твоя знакомая, секреты мастерства.

— А я без всяких спецприемчиков чуть не стал героем нашего времени, — похвастался Алешка, открывая банку с пивом. — Все благодаря примечательной родословной.

— Упустил ты свой звездный час, — сказал я и тоже взялся за пиво. — Когда у нас началась реставрация капитализма, рабочий класс перестал интересовать прессу, да и власти предержащие, по-моему, тоже.

— Не люблю я слов, оканчивающихся на «ция», — сказал Алешка. — Реставрация, монетизация, оптимизация, или вот революция. Как назовут что-нибудь словом на «ция» — непременно жди гадостей.

— Да ты философ.

— А то! Ты так и не сказал, из-за чего ушел из журналистики.

— Почему не сказал? Сказал. Из-за гонора. Слишком короткой теперь стала дистанция между хозяином газеты и отдельно взятым работником, а поскольку деликатностью наши руководители испокон века не отличались, то нередко возникают споры, в которой журналист по определению считается неправой стороной. И жаловаться некому. Идите, говорят, в суд. Вот и весь сказ. При социализме худо-бедно существовала система противовесов — партийный контроль, народный контроль, общественные приемные, газета «Правда» наконец с постоянной рубрикой «Письма трудящихся», сатирический журнал «Крокодил» и так далее, и так далее. Во всяком случае, никому и в голову не приходило низводить журналиста на роль трактирного полового. А сейчас это запросто. Не буду вдаваться в детали, но однажды у коллектива редакции произошел конфликт с руководством. По-разному его можно было разрешить, но директор издательства выбрал самый простой вариант. Он собрал общее собрание и объявил: мол, свои политические пристрастия будьте добры оставлять на вешалке вместе с верхней одеждой, и зарубите себе на носу, что вы люди нанятые и поэтому будете писать то, что вам прикажут. Я пошел в свой кабинет и написал заявлении об уходе по собственному желанию. Теперь вот живу на даче, оставленной тестем. Здесь хорошо. И заметь, никто мною не командует.

После пива, положенного на водку, разговор стал более интересным, но менее связным.

Мы, естественно, обсудили положение в стране и выработали рецепты оздоровления экономики; покончив с политикой, провозгласили здравицу любимым женщинам, причем всем сразу, тут же вспомнили недобрым словом Шалавина — пусть ему во сне икается, после чего Алешка сказал, что у него личные, можно сказать, родственные связи с литературой, потому что его дядька учился вместе с Робертом Рождественским. «На фиг Рождественского», — ответил я ему и стал читать Тютчева. Тютчев с пивом не пошел, и Алешка запел «Наверх вы, товарищи, все по местам», но вскоре запутался в словах и попросил, чтобы я вспомнил какое-нибудь героическое стихотворение, потому что он с детства мечтал стать танкистом или пиратом.

— Завтра же запишемся в моряки, — пообещал я. — И отчалим из этого колхоза. На бронекатерах.

— Точно. А Шалавина на хрен утопим, чтобы не путался под ногами.

На том и порешили.

Подняв последний тост за тех, кто в море, мы отправились спать.

Проснулись мы около десяти. От порывов ветра дребезжало стекло в кухонном окне; надо бы закрепить его, да все недосуг.

— Душевно вчера посидели, — сказал Алеша. В голосе его было некоторое сомнение. — Разговор хороший. Не помнишь, о чем говорили?

— Голова не болит?

— Трещит малость. Это потому что пиво с водкой смешали. Идиоты.

— Чай поставить?

— Не стоит. Ехать нужно. Пойду Шалаву будить.

Я включил электрический чайник. Мысли были вялые, тягучие и как-то ни о чем. Мельком глянул на себя в круглое зеркальце, решая, стоит ли бриться. Подумал, что и так сойдет — красоваться здесь не перед кем, а лично мне щетина не мешает.

У Алешиного дома зарычал двигатель, и мощные динамики тотчас грянули нечто разухабистое.

Друзья-соперники перекуривали на дорожку.

Я подошел попрощаться.

Алешка был уже весел и бодр.