Валерий Верхоглядов - Соло для одного

— Откуда ты все это знаешь?

— Память хорошая. Я на нее никогда не жаловался. Да и на работе она годами, хошь — не хошь, постоянно получала тренаж.

— У меня тоже память дай Бог каждому, — вдруг сказал до той поры молчавший Шалавин.

Он решительно наполнил стопки, поднял свою:

— Вот напишу — республика вздрогнет. Может, и дальше шум пойдет. Даже наверняка пойдет. Это дело такое. Народ у нас любит остренькое. Я ведь многое помню — кто, когда, через какие банки проводил, как от налогов скрывался, с кем делился, от кого отмазывался. Все будут по ноздри в дерьме. Никого не забуду.

— Что же это будет по жанру? Сатирический роман или заявление в прокуратуру?

— Прокуратура сама заинтересуется. На каждый абзац по делу заведет. Выпьем за мою будущую книгу.

— Не буду я за это пить, — сказал Алешка. — Небось, сам такой же. Не удалось урвать кусок потолще, вот и решил податься в обличители.

— Ну и не пей. А я в этой книге и про Нинку расскажу. Знаешь, где сейчас твоя Нинка? Она вышла замуж за болгарина и живет в Варне, работает там администратором гостиницы и спит подряд со всеми приезжающими русскими. Она это называет ностальгией.

— Тебе-то кто обо всем доложил?

— Мне Светка рассказала. Они переписываются по Интернету. Можешь съездить проверить. Ведь она тебе не дала.

— Все, мужики, — решительно сказал я, — выпиваем на посошок — и баиньки. Вы пошли по второму кругу.

Когда мы вышли из бани, было уже темно.

— Вот так посидели, — засмеялся Алешка. — Нужно было фонарик прихватить.

— А ты ориентируйся по звездам, — сказал пьяным голосом Шалавин. — Это вот Полярная, а эта перевернутая «М» — это не мужской туалет вверх ногами, а созвездие Кассиопеи, там твой дом.

Он сделал несколько шагов, обо что-то споткнулся и с шумом повалился на грядки. Немного повозился, пытаясь встать, и сообщил:

— У тебя морковка не убрана.

— Ладно, давай руку, — сказал Алешка, — завтра по свету займешься сбором урожая.

Чуть сереющей в темноте дорожкой я дошел до своего дома. Даже на кухне было прохладно, зря не протопил. Ничего, после бани не замерзну. Включил электрический чайник, достал кружку, сахар, пакет с черствыми пряниками.

Послышались шаги за окном, кто-то поднялся на крыльцо, стукнула уличная дверь.

Кого там принесла нелегкая на ночь глядя?

Шаги по веранде, деликатный стук о косяк — на кухню заглянул Алешка.

— Можно? Я этого охламона спать положил. Совсем окосел. Не будешь против, если у тебя переночую? А то утром проснешься — здрасьте вам! — на диване неопохмеленный Шалавин. И вяжи веники — на весь день настроение испоганено. Что-то он, Митя, стал действовать мне на нервы.

— Зачем же привез?

— Сам не знаю. Мы с ним лет десять не виделись. Встретились, разговорились, одноклассников вспомнили, учителей. Ты замечал, что с возрастом о школе начинаешь вспоминать теплее? Мы с Шалавиным чуть не прослезились. Я и позвал его отдохнуть, попариться. Попарились. Чуть не подрались.

Я достал еще одну кружку.

— Чаю выпьешь?

— Может, в баню сбегать? Там еще прорва алкоголя — водка, пива почти полкоробки.

— Не стоит. Тебя сегодня, как посмотрю, тоже не очень-то берет. Лучше я гостевой чай заварю. С бергамотом. Вот только к чаю ничего нет, остались сухари да черствые пряники.

Ожидая, когда закипит чайник, мы закурили.

— Мить, давно хотел спросить, ты почему из газеты ушел? — сказал Алешка, аккуратно стряхивая пепел в жестяную банку.

— Из-за гонора.

— Как это?

— Понимаешь, все правильные слова о свободе прессы в действительности — чушь на постном масле. Газеты не выходят сами по себе, они отстаивают чьи-то интересы, проще сказать, кого-то обслуживают — власть, группу людей, объединившихся по какому-то признаку, а возможно, как сегодня, и одного амбициозного человека, который сколотил капитал. У газет всегда есть издатели, иными словами, хозяева, и поэтому они, безусловно, зависимы. Независимыми могут быть отдельные журналисты. Таких вообще-то немало. Некоторых их них ты время от времени видишь по телевизору. Это незаурядные мастера, имеющие свою точку зрения и тем интересные, они как соль к пресному гарниру обыденности. Себя, кстати сказать, я к таковым не отношу. Просто судьба ко мне благоволила. Когда меня взяли в редакцию молодежки, то года полтора-два бегал за информацией, лепил простенькие заметки, пробовал себя в интервью и репортаже, а потом как-то постепенно перешел к очеркам, стал искать людей с интересными биографиями или совершающих поступки, не обязательно героические, но всегда направленные на пользу дела. Моими героями были лесники, геологи, летчики, инспекторы дорожно-патрульной службы, рыбаки, сельские милиционеры, мелиораторы, гидробиологи, реставраторы, кузнецы… А по бытовавшей тогда идеологии получалось, что я пишу о людях труда, можно сказать, прославляю советских тружеников. Все были довольны — и партийно-комсомольское руководство, и редакция, и я.