Валерий Верхоглядов - Соло для одного

…Загрузив машину смолистыми чурбаками, я привез их на дачу, неторопливо перетаскал за сарайчик, где был устроен хозяйственный двор. Принес из предбанника канадский топор с длинным кленовым топорищем, специально купленный для колки.

Послышалась громкая музыка, и под хит сезона, состоящий всего из двух емких слов «Вова — чума», к своему участку лихо подъехал сосед Алешка. По еженедельно повторяющемуся сценарию это называлось «Цыганочка с выходом».

Он выбрался из машины, приветливо махнул рукой.

— Дрова колешь?

— Только собрался.

— А мы баню топить будем. Пива взяли — коробку. Баночного. Хочешь?

— Спасибо. У меня еще водочка есть.

Алешка весело заржал.

— Ты думаешь, у нас нет? Нарежемся — приходи, кума, любоваться.

По жизни Алешка эпикуреец, а по профессии модельщик.

Рассказывал:

— Ремесло у нас потомственное. Модельщиками и отец мой был, и дед, и прадед. Все остальные мужики в роду, думаю, тоже. Но сведений не сохранилось. Не баре — родословную не вели. Знаю лишь, что прадед работал модельщиком в Питере на судостроительном заводе. Он при царе-кровопийце имел собственный домик с палисадником. На рабочую зарплату содержал семью из восьми человек и даже нанимал в помощь жене, прабабке моей, Анне Афанасьевне, приходящую кухарку.

Когда большевики захватили власть и стали с подозрением присматриваться к рабочей аристократии, Алешкин прадед тотчас смекнул, чем этот интерес может кончиться. Умный он был и догадливый, погоду на три дня вперед предсказывал. Собрал кое-какой скарб, домишко заколотил и всей фамилией махнул к двоюродному брату в Петрозаводск. Благо, и веская причина для того имелась: горло Питера уже начала сжимать синюшная рука голода.

— Работать прадед устроился на единственное предприятие города — снарядоделательный завод, других тогда попросту не существовало. Взять-то его взяли, только собственно работы не было, и наш героический пролетариат вместе с инженерными службами лето напролет ловил рыбу. Десятки кижанок каждый божий день бороздили Петрозаводскую губу. С озера и кормились. Потом, когда завод стал Онежским машиностроительным и в цехах снова загремело железо, прадед передал секреты своего мастерства старшему сыну, тот — моему отцу, а отец уже мне.

Эту семейную хронику потомственный модельщик и сосед по даче поведал как-то на совместной рыбалке.

— Прадед мой,— говорил Алешка, — выпивал только по большим праздникам, дед стал прикладываться к бутылке после получки, отец — каждый выходной, а я стараюсь ни дня не пропускать.

Он захохотал:

— Вот тебе и вся история рабочего класса при социализме.

С пассажирской стороны машины вылез Сергей Шалавин.

Давненько мы с ним не виделись.

Разминая по пути сигареты, любители деревенской баньки, оба-два потопали ко мне на хоздвор.

— Прибыли на дачу для дальнейшего прохождения отдыха, — бодро отрапортовал Алешка и поднес к виску сложенную ковшиком ладонь.

— Здорово, — сказал Шалавин и вяло протянул мягкую белую руку. — Как тут живется? Комары не донимают?

— Кстати, о кровососах, — тут же встрял в разговор Алешка. — Вот объясни-ка мне, журналист, как это понимать. Еще не так давно, когда мы жили в эпоху развитого социализма, наши коммунисты со всех трибун прославляли людей труда. Криком исходили. Потом партия объявила перестройку. Те же коммунисты назвали себя демократами, прибрали к рукам предприятия, «прихватизировали» недра и теперь давят людей труда со страшной силой да еще норовят денег за работу не платить. Жулики, однако, как говорят чукчи. Или не жулики? Наоборот — умные хозяева жизни. А мы доверчивые идиоты.

— Это пусть Сергей Алексеевич объясняет, — сказал я. — Он у нас большой специалист по идеологическим вопросам, все извивы и метаморфозы партийной линии на себе испытал, как собака Павлова. А я что… Гиена пера в отставке. Видишь, дровишками балуюсь.

— Что там объяснять, — сказал, насупившись, Шалавин. — Обули по полной программе.

— Понятно? — спросил я у Алешки. — Это говорит бывший работник обкома комсомола, а ныне хоть и маленький, но все-таки капиталист. Видно, не складывается у него что-то с бизнесом, недоучили его в свое время старшие товарищи.

— А иди ты, — буркнул Шалавин.

— Не груби соседу, — сказал Алешка. — Мы с ним второй год пьем, а с тобой только начинаем.

— Спелись, — махнул рукой Шалавин. — Пойду лучше машину разгружать.

Он отправился к «восьмерке», все еще орущей про «Вову-чуму».