Валерий Верхоглядов - Соло для одного

С детства не терплю выяснения отношений.

Лишь начинаю замечать, что Елена на взводе и вот-вот разразится очередной скандал, сразу к редактору. Так, мол, и так, Виктор Иванович, просмотрел нашу газету за несколько лет и с удивлением отметил, что мы ни разу не публиковали материалов о зимней ловле наваги в Белом море. (Я действительно часто листал на досуге старые подшивки, а короткое сообщение о начавшемся промысле беломорских рыбаков прочитал в районной газете).

Виктор Иванович раскурит свою просмоленную трубку, пыхнет дымком и скажет:

— А ведь правда.

— Так я сгоняю в командировку?

— Валяй. Только сдай в субботний номер материал на культурную тему — от этого тебя освободить, извини, не могу.

В Беломорске первым делом идешь в редакцию «районки»: привет, коллеги, вы, конечно, зубры, всех рыбаков Поморья как есть «ославили», всех героев труда знаете. К кому бы из них мне, неумехе, напроситься на денек?

— А что нужно-то?

— Экзотика нужна. Мужественные лица, задубевшие на морозе, лошадиные морды в инее, ну и чтоб хоть немножко рыбки поймали.

— Ну тогда тебе к Каллиеву. У него сейчас дела неплохо идут.

В тот же день добираешься до Шуерецкого. Знакомишься со знаменитым бригадиром. Вечером истово пьешь с ним чай, стаканов шесть, расспрашиваешь о специфике промысла и рыбацких байках. У него же и заночуешь.

Утром, еще затемно, бригада выезжает в «свое море» — так здесь называют прибрежную полосу. Мороз за двадцать. Звезды круто солят небосклон. На рыбаках овчинные тулупы, шапки, рукавицы, валенки с галошами.

Уже через десять минут ноги в ботинках скрючивает от холода. Соскакиваешь с дровней и чешешь рядом.

— Нам еще далеко, — басит Каллиев.

— Ничего, — пых, пых. — Добегу, — пых, пых. — Я тренированный.

Потом вместе с рыбаками пробиваешь пешней майну, сверлишь лунки, помогаешь заводить сеть.

— Давай-давай, старайся, корреспондент. Может, в бригаду возьмем, — шутят рыбаки.

А тебе лишь бы не замерзнуть.

В сумерках возвращаемся домой.

Нет ничего лучше кружки крепкого горячего чая с мороза.

А кто-то из новых знакомых уже стучит в дверь.

— Эй, журналист, попутка в Беломорск идет. Или еще заночуешь?

— Нет-нет, поеду.

На прощанье Каллиев протягивает рюкзак, доверху набитый мороженой навагой.

— Бери. Заработал. Мешок потом вернешь, не последний раз видимся. Да газету не забудь прислать, я твою «молодежку» не выписываю.

Ты еще гость, которому оказывают уважение, но в то же время уже как бы свой, и бригадир знает, что будет понят правильно, и ты уже не имеешь права скучно, плохо, суконным языком написать об этих замечательных людях. Ведь когда приедешь в следующий раз, чтобы собрать материал для нового репортажа (а заодно и отдать мешок), тебе нужно будет посмотреть им в глаза.

Вваливаешься домой веселый, шумный, губы потрескались, уши шелушатся, но блокнот полон словечек и ситуаций, да еще — рыбы мешок.

Пока был в командировке, жена успела соскучиться, раздражение ее истаяло без следа, она улыбается, она весела — муж вернулся, картошку жарит, блины печет, походя, как бы ненароком, бедром прижмется. Мир в семье.

Я уверен, что у нас с Леной было много дней, не отмеченных размолвками, только они почему-то забылись.

Ссоры же в большинстве своем помнятся и по сю пору. Они, как порезы, которые со временем зажили, но рубцы-то остались.

Надышавшись утренней свежестью, я сварил манную кашу — люблю ее за простоту приготовления. Поел, прибрал посуду и произвел ревизию спиртных запасов.

Оказывается, осталось лишь меньше полбутылки «Истока».

Может, зря не взял незабвенной «Сирени»?

Ах, сирень, сирень, сирень, на тебя смотрю весь день…

Хлопнул бы полфлакона и закурил ароматизированный датский табачок. Вообще-то я курю сигареты, но на даче балую себя трубкой.

Перед поездкой отправился за табаком, который беру в киоске на троллейбусной остановке «Сорокская» — там и цены приемлемые, и выбор неплохой. Знакомая продавщица Светлана в тот день не работала, на ее месте сидела хмурая тетка в серой старушечьей кофте. Пока я выбирал да приценивался к товару, выложенному на витрине, впереди как-то неожиданно материализовался мужичонка, высыпал горсть мелочи и буркнул в окошко:

— Дай-ка мне это.

— Что значит «это»? — прикинулась дурой продавщица.

— Фуфырь.

— Что?

— Одеколон. Не понимаешь, что ли? Давай быстрее — трубы горят.

Получив желаемое, мужичонка, приосанившись, отправился опохмеляться, а я с не меньшим достоинством сказал продавщице: