Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Плеснув еще немного «Самородной», я мысленно стал перебирать человеческие ценности и в конце концов остановился на том, что по-настоящему меня всегда привлекала лишь независимость. Она и только она всегда была моей манящей целью.

После развода, уйдя из дома, я не стал искать утешение в новой любви.

В районе старой Перевалки на улице Полярной снял по случаю комнату.

Она располагалась на чердаке небольшого деревянного дома. Раньше в ней, отдельно от матери, занимавшей весь первый и единственный этаж, жил со своей женой мой давний приятель. Потом он переехал в кооперативную квартиру, а меня порекомендовал как спокойного и непьющего жильца.

С Марией Сергеевной, хозяйкой дома, я вскоре подружился. Прежде чем уйти на работу, пил с ней чай. Вернувшись из редакции, носил дрова и воду, бегал в магазин за картошкой и луком. А когда Мария Сергеевна садилась перед телевизором, поднимался к себе. Писал я тогда мало, чаще читал: лежа на раскладушке под алюминиевой миской фотософита, привинченного к спинке стула.

По своей комнате я старался ходить как можно меньше. Чердак, словно колокол, многократно усиливал каждый шорох.

Мне несколько раз привиделся один и тот же сон: щербатые каменные ступени, почему-то в наледи, стены с нарисованными глазами и доносящийся сверху скрип. Дверь рядом со мной была закрыта, а за ней — я знал это — плакала девушка, ей было плохо и холодно.

Я выпросил у редактора два дня за свой счет и перед выходными уехал в Питер. С вокзала позвонил Марусе. В трубке рокотнул солидный мужской голос, я понял, что к телефону подошел ее свекор, и находчиво поинтересовался насчет металлоконструкций для прокатного стана. Он тотчас воодушевился и сказал, что как только они будут в наличии, всенепременно телеграфирует. Мы еще немного поболтали о трудностях строительного дела и расстались почти друзьями.

Через час я позвонил вторично. На этот раз трубку взяла Маруся.

— Элио утара, Аэлита, — сказал я ей. — Кто у тебя родился?

— Привет, пропащий. У меня дочка. Зовут Лизой или просто Лисой, такая маленькая симпатичная хитруля. Так что все нормально. А у тебя как?

— Ты не поверишь: замучил странный сон. И сдается, что только ты сможешь его растолковать.

Мы договорились встретиться на станции метро «Электросила».

Я прождал ее два часа.

Она не пришла.

Я прогулялся по магазинам, в одном из букинистических отделов разыскал двухтомник Фрэнсиса Бэкона и дореволюционное издание сочинений Хань Фэйя, которое — печатью непонимания — отмечал давнишний след кофейной чашки, в гастрономе на Литейном, отстояв небольшую очередь, взял две палки колбасы: одну для себя, другую для Марии Сергеевны — снабжение в колыбели революции все-таки было почти столичное.

Потом позвонил Марусе. Она подняла трубку после первого гудка.

Выдохнула:

— Ну, наконец-то. Я уж подумала, что обиделся и уехал не попрощавшись. У меня Лизка заболела. Жар и все такое.

— Она охраняет тебя и не дает совершать легкомысленные поступки.

— Я так и поняла. Так что прости.

— Ладно, проехали. В общем и целом у тебя все нормально?

— Да. Спасибо. Теперь у меня дом, семья, ребенок.

— А у меня поезд через пару часов.

— Когда приедешь в следующий раз?

— Не знаю.

— Ты не стесняйся — звони. Мы с мужем накопили на кооператив. Скоро переберемся на новое место жительства. В моей квартире всегда можно будет останавливаться друзьям. И тебя смогу приютить, если вдруг по журналистским делам будешь в Питере. Я свой новый адрес сообщу Нинке Любовиной, мы с ней в переписке. Не пропадай насовсем. Договорились?

— Договорились. Кстати, передай свекру, что металлоконструкции уже не нужны, мне удалось выбить лимиты.

На свой чердак я вернулся с температурой под сорок. Оказалось — грипп в тяжелейшей форме. Три дня не ел, не курил. Пил только жиденький чай — по сути подкрашенную кипяченую водичку, да клюквенный морс, сваренный Марией Сергеевной. Голова была точно ватой забита. Лишь на четвертый день прошибло жаркой волной пота и наступило некоторое просветление в мыслях.

Лежал носом в потолок и вяло думал.

Дом для меня — это место, где остаюсь наедине с собой и отдыхаю от каждодневной суеты: комната в родительской квартире, палатка на берегу озера или вот этот гулкий чердак с продавленной раскладушкой, столом, сколоченным из толстых грубо струганных досок, на стене красочный плакат, выпущенный Обществом охраны природы: «Тише! Птицы на гнездах». Для Лены домом было место, где она чувствовала себя полновластной хозяйкой, это она переняла от своей матери. Я три-четыре раза в год устраиваю большие «санитарные» чистки жилья, но терпеть не могу каждодневных приборок: книги, вырезки из газет, одежда, инструменты обычно разбросаны на стульях, рассованы по углам, но я всегда помню, где что лежит. На Лену же время от времени накатывала блажь по наведению порядка. Книги расставлялись по авторам в алфавитном порядке, обувь выравнивалась солдатской шеренгой, белье разбиралось по отдельным полкам. Через некоторое время вещи возвращались на привычные места, и я всегда ей говорил, что количество шкафов изначально не может повлиять на мировой уровень энтропии. Я люблю старые вещи — обкуренные трубки, потертые джинсы. Лена — модную тонконогую мебель и милые безделушки. Чтобы жить вместе, кому-то из нас постоянно нужно было уступать.