Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Вспоминается анекдот.

Встречаются два мужика. Разговорились о семейной жизни.

— Моя, как бензопила. Целыми днями пилит меня и пилит, — говорит один.

Второй отвечает:

— А моя еще лобзик.

Лена пока была как лобзик.

Выход из положения нашелся сам собой: я стал чаще ездить в командировки, в редакции, кстати, такое рвение только приветствовалось. Исколесил почти всю республику. Особенно мне нравилось выбираться на Север. В ту сторону катишь десять-двенадцать часов, обратно столько же — выспишься всласть. Знакомство с новыми людьми, необычными ситуациями и судьбами повлекло за собой изменение взглядов на жизнь вообще и на журналистскую работу в частности.

Первую ябеду на меня написала разлюбезная теща.

Приезжаю из Чупы, где собирал материал о добыче слюды-мусковита. В коридоре редакции встречаю Федю Новикова.

— У тебя, — говорит, — дома все нормально?

— А что случилось? Я прямо с вокзала в контору.

— Телегу на тебя накатали. Очень неприятную телегу. Можешь запросто из газеты вылететь.

Я к редактору.

Он мне протягивает листок:

— На-ка, почитай.

Там говорилось, что я дома скандалю, денег жене не даю, завел себе кучу любовниц по всей республике и катаюсь от одной к другой. Письмо было адресовано в профсоюзную организацию с просьбой принять соответствующие меры.

— Что мне ответить? — спрашивает редактор.

— Напишите, что меры приняты. Мне поставлено на вид, и стою на виду до сих пор.

— А если серьезно?

— А если серьезно, то все здесь от первого до последнего слова вранье, и моей теще пора показаться психиатру. Кстати, она не подписалась, я ее по почерку узнал. Значит, это анонимка, которую можно оставить без ответа.

— Ладно, —- говорит редактор. — Дома был? Нет? Сходи, выясни, в чем дело. Только спокойно. Кулаком по столу не стучи. Командировка-то как?

— Нормально. Завтра отпишусь.

Лена сразу же и безоговорочно приняла сторону матери и сказала, что я «должен сделать правильные выводы».

— В таком случае нам и говорить не о чем, — ответил я.

Она еще что-то говорила, говорила. Я не отвечал.

— Черт с тобой, — сказала она. — Я тоже не хочу с тобой общаться.

Мы с ней промолчали полгода.

Жили, как соседи, хотя и в одной комнате — каждый сам по себе. Говорят, нашла коса на камень, в нашем случае коса нашла на косу — только искры во все стороны посыпались, на том и закончился сенокос.

Следующее письмо, в котором все было густо замешано на вымысле и догадках, Лена написала самостоятельно. Она отправила его в обком партии.

У нас уже был другой редактор, человек резкий и решительный. Меня вызвали для беседы. Был неприятный и стыдный разговор в кабинете заведующего идеологическим отделом. В тот раз редакции удалось меня отстоять.

Полученный из партийного органа ответ Лену не удовлетворил — может, она ждала от меня раскаяния, Не знаю, не знаю… Я продолжал играть в молчанку, тогда она написала еще более хлесткое письмо в газету «Правда». В нем досталось и мне, и «укрывателям» из редакции. «Правдисты», конечно, не стали вникать в семейные дрязги, а переслали письмо «по месту жительства заявителя», то есть снова в наш обком. Редактор, вызванный «для ознакомления с поступившим сигналом», вернулся хмурый.

Сказал мне:

— Работник ты неплохой, но я не могу позволить, чтобы газету склоняли и хаяли. Или помирись с женой, или пиши заявление об уходе.

Вечером, сидя на кухне, я курил, бесконечно пил чай и снова курил. То и дело проходящая мимо Лена бросала веселые взгляды. «Съел» — читалось в ее глазах. Подумал: «В этой войне, подруга, не будет братания».

Не было ни злобы, ни ненависти. Была усталость.

На следующее утро я отнес в суд заявление о разводе.

Процедура расторжения брака заняла от силы пять минут. Две толстые тетки, выступавшие в роли народных заседателей, пытались выяснить подробности наших взаимоотношений, но судья попался умный, твердо знающий, что смакование деталей разводящихся только унижает. Все вопросы помощниц он решительно отметал одной и той же стереотипной фразой: «Это к делу не относится».

В тот же день я ушел из дома.

Лена же еще несколько лет прожила с моей мамой — до той поры, пока не вышла второй раз замуж.

Даже не заметив, я почти ополовинил бутылку. Долгожданный хмель пришел, но без той легкости, которая веселит и толкает на бесшабашные поступки.

Я убрал со стола грязную посуду, выбросил в печку окурки. И была ночь, и была грусть…