Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Время от времени мы опять, случалось, ссорились, но довольно быстро мирились.

Потом, уже после развода, я пытался понять, что же мы не поделили, почему постоянно конфликтовали и, кажется, нашел первопричину всех разногласий: она заключалась в разности воспитания. Меня в детстве никогда не наказывали, матери и в голову не приходило шлепнуть по попе или, тем более, взяться за ремень. Лена же выросла в семье с крутыми нравами, на нее и младшую сестру Катьку часто кричали, а за малейшую провинность драли как сидоровых коз. На меня и сейчас повышать голос бесполезно — повернусь и уйду, такой вот характер, тем более невозможно ломать через колено и силой заставлять что-то делать — я не понимаю и не хочу понимать языка насилия. Зато если подойти с лаской, то можно веревки вить.

Как-то лет в шесть двоюродный брат Юрка, когда мы умывались, шутя стеганул меня полотенцем. Была жуткая драка, взрослые еле нас разняли, и потом еще много лет я относился к Юрке с большим подозрением, постоянно ожидая от него только пакостей.

То же и с Леной: она пыталась командовать, так для нее было привычней, но тотчас встречала полное неприятие. Все это усугублялось еще и тем, что в словесной перепалке я, обладая более изворотливым умом, всегда ее побеждал, что совсем не укрепляло наш союз.

В любви надо уметь уступать, утверждают психологи. Хороший совет, только он оказался не для нашей семьи. Она была по-женски неумна, а я по-мужски эгоистичен, вот и тянули каждый в свою сторону.

За лето я неплохо заработал. Хватило на первоочередные покупки, даже немного осталось. Продал соседу отечественный «Восход», приобретенный года два назад, и, немного добавив, купил более мощный венгерский мотоцикл: шестнадцать лошадей в одной упряжке. На этом черном красавце утром первого сентября прикатил в университет. Там перед входом уже шумело и колыхалось студенческое море.

Подошли наши девчонки и среди них Маруся.

— Привет. Твой, что ли?

— Привет. Мой. Загрустил по «колхозу», вот и купил скакового жеребца. Очень уж он похож на Партизана. Правда, Маруся?

— Вылитый. И пукает так же громко.

Девчонки засмеялись, а Маруся, чуть наклонившись, тихо спросила:

— Прокатишь?

— Хоть сейчас.

— Сейчас не надо, а вот через полчаса подъезжай к общаге.

Она пришла чуть раньше. Деловито спросила:

— Куда поедем?

— За молоком, конечно.

Засмеялась.

— А какой-нибудь церквушки на примете нет?

Я привез ее в сосновый бор неподалеку от Деревянного, красивый, как готический храм. Там было светло и пустынно. Кроны деревьев напоминали пушистые июньские облака.

— Ну как?

— Впечатляет. Ты здесь раньше бывал?

— Фотографировал однажды. Снимок называется романтично — «Эолова арфа».

— И посидеть-то не на чем, — сказала Маруся. — Ни одного упавшего дерева.

— Сейчас сделаю скамейку.

Я снял с мотоцикла седло, и мы уселись на нем плечом к плечу, как борцы за мир на антимилитаристском плакате. Дружно закурили.

— Как лето?

— Нормально. Работал в редакции. А у тебя?

— Домой съездила, потом жила у новых родственников в Питере. Хорошие люди. Свекор меня по театрам да выставкам целый месяц водил.

— А муж?

— Так он же плавает. «Ходит», говорят моряки. Судно всего дважды прошло через Ленинград, первый раз, когда шло за карельским лесом для Дании, а второй — с грузом.

Мы болтали о том о сем, но была в этом пустяшном разговоре напряженность натянутой струны, и он постепенно завял.

На нашем взгорке тонко пахло древесной смолой, осенней листвой берез и почему-то диким медом.

Маруся посмотрела на сосны, на мотоцикл, повернулась ко мне лицом.

— Слышь, Митя, давно хотела спросить: ты меня тогда пожалел?

— Ну вот, совершишь добрый поступок, и тебя же потом попрекают.

— Пожалел, значит. Благородство не замучило?

— Ночей не сплю, все думаю: зачем я так поступил.

— Тебе ведь хотелось?

— Конечно. Я нормальный мужик, такой же гад, как и все остальные.

— Сегодня жалеть не будешь?

Она встала и потянула вниз молнию на джинсах. И тут словно «всевидящее око» опять глянуло на меня из-за деревьев, и я сказал:

— Пожалей ты меня.

В город мы вернулись часа через два.

— Кто из нас более бессовестный — ты или я? — спросила на прощание Маруся.

— Тут и думать не о чем, конечно, я.

И это было правдой.

Мы еще дважды ездили проведать «зеленую церковь».

В одну из встреч я спросил, какое имя записано у нее в паспорте.