Никита Немцев - Русский бунт

— Да твой русский бунт, блин, — та же самая русская кухня.

— Ну я, по крайней мере, хотя бы пытаюсь что-то изменить!

— Да кто ты такой? Зверь дикий. Пока молодой — ясен пень, будешь биться, как селёдка. Свобода, хорошо. Ну а для чего твоя свобода?

— Да для всего! Но нет, блин, — мы будем приживаться в этом сраном театришке и надеяться, что это когда-нибудь кончится. А нет конца!!

— А ты, умник, роль не играешь? Бунтарь всегда целует свои вериги.

— Из-за таких как ты, мы все здесь остаёмся!

— Худшее, что я могу сделать — это заслуженно оскорбить твоё юношеское самолюбие!

— Своё бы самолюбие поберёг! Аристократ, блин, духа.

— А ты из штанишек своих вырасти для начала, прежде чем со мной письками меряться!

— А я уже! Я их, так сказать, преодолел. Да-да, джинсы я ношу совсем без трусов! Так что если вы все увидите мой голый зад — знайте.

— Но ведь последняя капля всегда…

— Надо чем-то платить за свободу.

Они кипятились всё пуще и пуще, болтали всё пустее и невпопаднее, замечали это, злились, и вгрызались в спор ещё неистовее. Мы с Шелобеем шли чуть позади и переводили взгляды с одного затылка на другой.

— А ты что — к гитаре вернулся? — спросил я Шелобея.

— Ну да.

— И как оно?

— Да таксе. Совсем форму потерял. Но «Лампу» уже сыграть могу…

— Какое славное место! — сказал Стелькин, указывая на дикую — по колено — бело-белую полянку, хотя все уже и забыли, что собрались-то для строительства. Мы с Шелобеем полезли в карманы за перчатками.

Стали катать гигантские шары и подгонять их один к другому. Мы с Шелобеем катали, а Стелькин с Дёрновым соединяли их — укрепляли стены и выравнивали пол. Скоро шаров было уже столько, что нам с Шелобеем пришлось подключиться к ребятам (во второй ряд ставили по двое).

— Да ты ноги упри, как будто картошку копаешь! — досадовал Стелькин.

— Но я… — Дёрнов смешался. — Я никогда картошку не копал…

Шелобей вдруг бросил раздумчиво:

— А что, если Летов сам построил вокруг себя тюрьму — чтобы было с кем бороться?

Но было не до того — работа скрипела.

Конечно, воображение рисовало нам мощный пузатый бастион с блокгаузом, бруствером, горнверком, траверсами, капониром, казематами и мостом через ров на цепях (из веточек). Настоящее же сооружение было несколько убого, кучковато и ухабисто, но стены получились правда высокие (по горло; ну а поскольку пол прокопали каблуками почти до земли, то снутри даже и больше), с неодинаковыми кривыми зубьями и даже башенкой с одной стороны (в ней была дырка, в которую можно встать по пояс, но всё равно человек на башне оказывался совершенно гол) и лесенкой. Вход, правда, не был предусмотрен, так что обороняющимся приходилось сначала самим штурмовать крепость.

Когда с созиданием было покончено, сумерки уже делались заметны: пора было разбиваться на команды. Как-то само собой мы с Толей оказались в защищающихся, а Стелькин с Шелобеем — в нападающих.

— Я на левом фланге, ты — на правом, — сказал Дёрнов важно, поднял воротник и полез на стену. Я не стал уточнять, где левый фланг, а где правый и полез за ним.

Заря бросалась рыжим и тенями в наш окоп. Снежки были уже наготове, мы сидели на корточках, прижавшись к стене друг напротив друга и слушали ветер в деревьях. Вдруг — с весёлым свистом (как будто птичка) полетел и разорвался снаряд — он вмялся ровно в башенку и отколол ей зубец. Потом ещё один. Ещё один. Ещё. Е-щё. Е-щё. Это была нешуточная канонада!

Мы выглядывали, пытаясь определить, откуда именно ведётся огонь. Снежки были редкие, но постоянные — и прилетали как будто бы со всех сторон сразу. Вдруг из-за ёлок закопошилось белое что-то и тень проволоклась… Кажется, противник ползёт, укрывшись куском пенопласта!

— Идут на приступ! — заорал я и стал вести подавляющий огонь с двух рук; мне отвечали затравленными снежками, один забился прямо в ухо, на несколько секунд меня контузило.

— С другой стороны! — закричал Дёрнов в ещё слышавшее ухо.

Я подбежал к нему и увидел карабкающегося красными пальцами Стелькина, не обращающего внимания на то, что ему сыплют снег прямо в лицо (удалая ушанка уже давно опочила на поле боя). Ещё чуть-чуть — и он вцепился бы мне в шарф, но в каком-то кураже и находчивости я заметил, что шары башни стоят некрепко — навалился всей силой на них и обрушил на Аркадия Макаровича нашу башню. Он отступил — ушибленный и мокрый. Огонь с другого фланга продолжался — такой плотный, что даже не верилось, что Шелобей может один так яростно обстреливать: он ведь не Шива.