Никита Немцев - Русский бунт

Шелобей вздохнул, Дёрнов прищурился.

Ступеньки зацокали. Стелькин напевал что-то из Rolling Stones.

— Аркадий Макарович, а почему вы ничего новее «Роллингов» да «Битлов» почти не слушаете? — спросил Шелобей.

— Ну, Шелобей, ты мне вот Melt Banana скинул — так я уши от позора три дня отскребал.

— Вы просто неправильно слушали.

На улице нас ждала простуженная Москва.

— А откуда твоя анархия-то взялась? — спросил Стелькин у Дёрнова, остановясь, чтоб закурить.

— С электробудки, — ответил Толя без шапки.

— С электробудки?

— Ну да, с электробудки. С кемеровскими пацанами устроили базу на электробудке: там по дереву лезть и по трубе — ну, короче, сложно. Мы тогда с девчонками воевали, надо было где-то обосноваться. — Он ухмыльнулся втихаря. — Притащили колючку, сделали домик из картонной коробки, дозорных поставили; Кропоткина на помойке нашли, читали вместе, рэп слушали, колу и чипсы в магазах воровали — всё по-братски. Я их готовил: ну, там, основы стелса, физические упражнения, делать дымовые шашки выучил, самую простую взрывчатку. Тетрадку с рецептами передавали из рук в руки и заучивали, а хранили в трубе с лыжной палкой.

Вдруг он замолчал. По серо-кирпичному двору медленно проехала полицейская машина.

— И чё с будкой вашей стало? — спросил Шелобей, тоже закуривая.

— Да, блин, как всегда. Один в Настьку втюрился, другой на дачу уехал, третьему родаки комп купили, и он во двор выходить перестал. — Толя вздохнул глубоко и протянул тоскливо: — Система!

Уже зашагали мимо скосившиеся домики ссыльных немцев, уже зашептались колонны надменных сталинок — лес глядел из-за дороги.

— Сюда. — Шелобей показал на подземный переход. Машины ревели наверху, но под землю долетало только урчание.

Лес обступал сразу и охотно. Широкая дорога серела и пышно скрипела (летом тут асфальт). Снег не падал — замер где-то, — а небо гоняло беззаботные кучерявые облака.

— «Светило солнышко и ночью и днём — не бывает атеистов в окопах под огнём», — Дёрнов напевал.

— Да чего ты со своим Летовым опять? — Шелобей оправил шарф.

— Потому что Летов напоминает о том, что вокруг тюрьма, — ответил Толя и почесал за ухом.

— Ну нет, — рассмеялся Стелькин. — Летов это — «я изнасилован, но пою».

Дорога тянулась: голые деревья тут, голые деревья там — все одинаковы; справа вдруг пошли берёзки (бабы в белых платьях, забрызганных собакой). Пенсионеры — прогуливались, молодые — бежали, какие-то дилетанты лепили крепость прямо у дороги.

Стелькин с Дёрновым шли чуть впереди.

— Знаете, как обезьяна стала человеком? — начал Стелькин с одушевлением. — Самцы кидались друг в друга камнями, а потом один, вместо того чтоб бросить камень, — заорал: «Шёл на хуй, жопохвост ебливый, полупидор ебучий, в сраку обосратый! В гробу ебал!» Камень в рожу всё равно прилетел, но зато самка, восхищённая его красноречием, ушла к нему.

— Я в автостопе совсем разлюбил мат, — сказал Дёрнов. — Им все там разговаривают, да ещё и как-то неинтересно.

— Ну, дорогой, мат — штука занятная. Вот почему он табуирован? Самый акт творения…

— Ща, погоди! — Дёрнов его перебил. — Не забывай мысль, я быстро — вспомнил просто. Короче, играет себе Шелобей на гитаре. — Все покивали (да, мол, в курсах, было дело). — На дворе день, светло, дети и машины орут — никому, значится, не мешает. Играл, кажется, Янку — не помню…

— Это был Эдуард Старков, группа «Химера», — нудно поправил Шелобей (как будто Дёрнов забыл простейшее слово). Потом схватил мысль в кулак, ещё одну — и отбросил.

— Ну да, и так вот — приходит сосед снизу: рожа красная, весь пьяный — простой-простой. Наваливается на косяк и грит: «Да чё вы за хероту поёте? Ладно б Цоя играли». Я ему спокойно объясняю — день для Цоя неудачный, вот Янку душа просит. Он грит: «Да я ментов ща вызову!» Я ему — да мы бы и рады с ними потолковать, но мы ведь даже закон не нарушали. А он глазищи вылупил: «Я вас сейчас ушатаю». Я ему: «Ну попробуй».

Шелобей подхватил:

— Я в это время за спиной у Толи стоял и приговаривал: «Вы извините! извините, пожалуйста!»

Стелькин подбрасывал в руке пробный снежок (недурён снег, недурён).

— Давайте туда? — предложил он. Мы свернули на снежную траншейку. — И ты считаешь, что быковать в ответ — это крайне остроумно?

— Вот ты англичанина встретишь — не станешь же ему на русском заливать? — Дёрнов улыбнулся. — А вот потихоньку, в процессе — тут ему словечко русское ввернёшь, там, там… выучится потихоньку — и сидите вы уже на кухне с самоваром, про русский бунт говорите. Вот с этим мужичелой так и вышло. Всё понял. Договорились: если что — пусть стучит по батарее. Это же удобнее, чем так приходить. А мы его на стрелки звать теперь можем.