Никита Немцев - Русский бунт

— Если ты сейчас же не объяснишь, какого хрена мы тут ищем, я пойду искать хостел, — взбунтовался Елисей.

Беготня от контролёров и два дня дороги — это понятно (ночёвка в Окуловке на вокзальных скамейках из железа — занятие паскудное), но чего сразу орать-то?? А что ответить — Шелобей и не знал.

Битый, измученный и совершенно бесконечный уже час они блуждали по Литераторским мосткам. Только приехали — свернули на Лиговский, прыгнули в босоногий трамвай и скукожились, подрагивая от бессонницы.

А вот если б прогульнуться немного… Или вздремнуть на лавочке хоть десять минут… Но нет же — надо переться! Это у Шелобея такая теория была (вдобавок к той, что об африканском двойнике, который весь из себя шиворот-навыворот: Шелобей — закурит, а тот мальчонка голозадый — бросит): считал он, что самые лучшие и нужные вещи делаются только на пределе, на самом распоследнем издыхании. А потому, как Елисей ни ныл, Шелобей поволок его на кладбище (два дня дороги) — буквально на часок (два дня дороги!), ещё успеют нагуляться (два дня дороги и без сна!!).

— Тут разве плохо? — спросил Шелобей с обидой.

А было хорошо. Мокрое утро, зеленеющие робкие тропки… От липкого снега (гадость какая!) не осталось и следа (зато образовались океаны грязи). Задумчивая зелень, осклизлая дорожка… А сквозь забрало коричневых, в насевших капельках, веток — шутливо щурится солнце (ещё ночью был дождь).

И тут же — угрюмые каменные плиты, замшелые кресты, рыдающие ангелы в неудобных позах. Он тебе не муж? — Нет. Надгробия смотрят на прихожан хладнокровно: они не всхлипывают — только протягивают годы жизни проходящему взгляду. Веришь в воскресение душ? — Нет. Шелобей видел раз похороны: по кладбищу проходил, тоже гулял и встретил — процессию; трубачи надували щёки, извлекая Шопенов марш, люди шли косолапо за гробом; а Шелобею было так всё равно, так всё равно… Гниль и плесень?..

Стояли теперь неподалёку от ухоженной могилки Лескова (на камне выведено: «От благодарных читателей»). Елисей стоял нараспашку, сунув тощие руки по дырявым карманам парки, и ожидал объяснений. Шелобей понял, что придётся говорить правду:

— Да я просто… — Правда говориться не хотела. — Я могилу Цветаевой поискать хотел.

Елисей почесал свою коротко стриженную голову.

— Так. Я, может, тупой, но она ж не в Питере похоронена, не?

— А где тогда?

— Ща погуглим.

Достали телефон. Погуглили.

— Ну, Шелобей, до Елабуги я уже не поеду, — сказал Елисей с сигаретой в зубах. — Я и так работу завтра просрал.

— А я учёбу. — Шелобей тоже закурил.

— Елабуга… Это, блин, где вообще такое?

— Не знаю.

Елисей продолжал суетню:

— А чё я туплю, какой нафиг хостел? У меня ж тут Дима Беслан есть. Он музло пишет — довольно прикольное, кстати. Помнишь, я кидал — «Медленный грув русской смерти»? Ща, наберу. Или нас эта — твоя — всё-таки впишет? — Елисей держал в одной руке телефон, а в другой сигарету, и явно не знал, к чему обратиться первым. — Так, погоди. А зачем тебе могила Цветаевой? — Елисей выбрал сигарету.

— Да так… Поговорить.

Елисей по-докторски пощёлкал пальцами перед носом Шелобея:

— Алё. Алё. Это Реальность, Шелобей, как слышно? — Он веско наклонил свой взгляд. — Ты ведь знаешь, что уже задрал всех со своим тире?

Вместо Шелобея ответил шорох ветвей (капли посыпались). Или шелест платья?

С неприметной тропинки, совершенно из кустов, к ним вышла невысокая женщина с потешной причёской: не то ромашка, не то одуванчик — похожа на мальчика. Кажется, она была босая; на животе у неё болтались варежки, верёвочкой перекинутые через шею. На пальцах цыганским серебром блестели перстни, а между этих пальцев — чадила папироса.

Посмотрела на Шелобея с Елисеем эта женщина как-то неглядяще, как-то мимо: будто додумывая. Её взгляд был короток: только выйдя к ним, она внимательно уставилась на папиросу — так, как рассматривают ногти.

— — — — — Вы тире интересуетесь? — — — — — спросила она будто бы небрежно.

— Ну да. — Шелобей смутился, но тут же осмелел: — Очень интересуемся!

— — — — — А, — — — — — как-то совершенно женски бросила она, стряхнула пепел, локоток дымящей ручки поставила на ладошку некурящей — и в рассеянной задумчивости заходила по кругу. В стане — офицерская прямость. В рёбрах — офицерская честь. Для поддержания беседы Шелобей закурил новую. — — — — — И как тиреизм? Даётся?

Шелобей пожал плечами застенчиво: